Воды слонам! - Груэн Сара - Страница 70

Когда я подхожу к стеклянным дверям, они раздвигаются. Ну, и на том спасибо: с обычной дверью я бы на ходунках не справился. Я же не очень хорошо держусь на ногах. Ну и пусть. Мне и так неплохо.

Выйдя на тротуар, я останавливаюсь: солнце бьет прямо в глаза.

Как давно я не был в большом мире! Рев двигателей, лай собак, автомобильные гудки – да от всего этого просто дыхание перехватывает. Пешеходный поток обтекает меня, словно вода в реке – камень. Никому и дела нет до того, что старик в тапочках стоит посреди тротуара прямо перед домом престарелых. Но сиделки меня запросто могут заметить, стоит им выйти в вестибюль.

Я поднимаю ходунки, сдвигаю на несколько дюймов влево и снова опускаю. Пластиковые колесики скребут о бетон, от этого звука у меня кружится голова. Ведь это же настоящий шум, чуть ли не осязаемый – это вам не поскрипывание резиновых туфель. Сам я волочусь за ходунками и наслаждаюсь шарканьем собственных тапочек. Повторяем еще дважды – и дальше по прямой. Ну, не высококлассный ли разворот в три приема?

Главное – не спешить. Если я упаду, вот будет ужас. Паркета здесь нет, продвижение приходится измерять размером собственных ног. Шагнув, я ставлю пятку вровень с носком другой ноги. Каждый шаг – десять дюймов (25 см). Время от времени я останавливаюсь и смотрю, много ли осталось. Что ж, медленно, но верно. С каждым разом пурпурно-белый полосатый шатер все приближается.

Через полчаса, всего с двумя остановками, я почти достигаю цели и уже чувствую вкус победы. Я малость не в себе, но стою на своих двоих устойчиво. Прицепилась ко мне, правда, одна тетка – но, к счастью, удалось от нее избавиться. Не могу сказать, чтоб гордился этим: вообще-то обычно я так не разговариваю, особенно с женщинами, но, черт возьми, нельзя же было, чтобы какая-то назойливая доброжелательница сорвала мои планы. Ноги моей не будет в этой богадельне, прежде чем я не увижу хотя бы конец представления, и будь проклят всякий, кто мне помешает. Если прямо сейчас меня поймают сиделки, я устрою скандал. Подниму шум. Стану к ним цепляться и заставлю позвать Розмари. Увидев мою решимость, она отведет меня на представление. Отведет, даже если пропустит часть своей смены – в конце концов, это ее последняя смена.

Бог ты мой… И что я только буду делать, когда она уедет? Стоит вспомнить о ее неизбежном отъезде, и меня одолевает печаль. Но на смену печали тут же приходит радость: я уже так близко, что слышу музыку, доносящуюся из шапито. Ах, эти сладкие, сладкие звуки цирковой музыки! Я прикусываю язык и тороплюсь. И вот я почти у цели. Еще несколько ярдов – и…

– Эй, папаша! Куда это вы?

Я ошеломленно останавливаюсь. Поднимаю глаза. За билетной стойкой маячит парнишка в обрамлении пакетов с розовой и голубой сахарной ватой. На стеклянном прилавке перед ним сверкают игрушки. На брови у него кольцо, в нижней губе – шпилька, а на каждом плече по татуировке. И даже ногти он в черный цвет выкрасил.

– А ты как думаешь, куда? – сердито спрашиваю я. У меня нет времени на разговоры: я и так уже достаточно пропустил.

– Билеты у нас по двадцать баксов.

– Но у меня нет денег.

– Значит, никуда вы не пойдете.

Я до того поражен, что не могу подобрать слов, и тут за моей спиной появляется еще один человек. Он постарше, чисто выбрит и хорошо одет. Держу пари, это управляющий.

– В чем дело, Расс?

Парнишка тычет в меня пальцем.

– Этот старикан пытался промылиться без билета.

– Промылиться! – восклицаю я, пылая праведным гневом.

Едва взглянув на меня, управляющий поворачивается к парнишке.

– Ты что, Расс, совсем сдурел?

Расс хмурится и опускает глаза.

Управляющий с благосклонной улыбкой обращается ко мне:

– Сэр, я буду счастлив видеть вас на нашем представлении. Может быть, вы предпочтете кресло-каталку? Тогда нам не придется искать для вас место получше.

– Я бы не отказался, спасибо, – отвечаю я, чуть не плача от облегчения. Перепалка с Рассом вывела меня из себя: неужели я проделал весь этот путь для того, чтобы меня завернул подросток со шпилькой в губе? Страшно подумать. Но теперь-то все в порядке. Я не только добрался до места назначения, но, быть может, меня еще и посадят у манежа!

Зайдя за шатер, управляющий возвращается с обычным больничным креслом-каталкой. Он помогает мне сесть и везет ко входу, а я наконец позволяю своим ноющим мышцам расслабиться.

– Не обращайте внимания на Расса, – говорит он. – Несмотря на всю эту мишуру, он хороший мальчик, пусть и не без странностей: представляете – пить пьет, а отливать не отливает.

– В мое время за билетной стойкой работали одни старики. Так сказать, конец пути.

– Вы служили в цирке? – спрашивает он. – А в каком?

– Даже в двух. Сперва в «Самом великолепном на земле цирке Братьев Бензини», – гордо отвечаю я, смакуя каждый слог, – а потом у Ринглингов.

Кресло останавливается. И вот он уже вновь передо мной.

– Как, вы работали у «Братьев Бензини»? А в каком году?

– Летом 1931-го.

– И вы были там во время той самой паники?

– А то как же! – восклицаю я. – Черт возьми, в самой гуще событий. Прямо в зверинце. Я был цирковым ветеринаром.

Он недоверчиво на меня таращится.

– Не может быть! Если не считать пожара в Хартфорде и железнодорожной катастрофы, погубившей цирк Гагенбека-Уоллеса, это ведь самое известное из цирковых бедствий всех времен и народов.

– Да, это было нечто. Я помню все как вчера. Черт возьми, я помню все лучше, чем вчера!

Он моргает и протягивает мне руку:

– Чарли О'Брайен Третий.

– Якоб Янковский, – представляюсь я, пожимая ему руку. – Первый.

Чарли О'Брайен смотрит на меня долго-долго, прижав к груди руку, словно давая обет.

– Мистер Янковский, мы немедленно отправляемся в шапито, иначе вы ничего не застанете. А потом прошу вас оказать мне честь выпить со мной в моем вагончике. Вы ведь живая история! Неужели я услышу о той катастрофе из первых уст? В общем, рад буду видеть вас у себя после представления.

– Я с удовольствием, – отвечаю я.

Он вытягивается во фрунт и возвращается за кресло.

– Стало быть, договорились. Надеюсь, представление вам понравится.

«Прошу вас оказать мне честь!»

Он везет меня прямо к манежу, а я благостно улыбаюсь.

ГЛАВА 25

Представление закончилось – просто восхитительное представление, скажу я вам, хотя и без размаха «Братьев Бензини» и тем более Ринглингов, но это и понятно: туг нужен целый поезд.

Я сижу за пластиковым столиком в потрясающе оборудованном доме на колесах, потягиваю не менее потрясающий виски – «Лафрог», если мне не изменяет память, – и разливаюсь соловьем. Рассказываю Чарли обо всем подряд: о родителях, о романе с Марленой, о том, как погибли Верблюд и Уолтер. Рассказываю, как полз ночью через весь поезд с ножом в зубах, замышляя убийство. Рассказываю о сброшенных с поезда, о панике, о том, как задушили Дядюшку Эла. И, наконец, о том, что сделала Рози. Я не задумываюсь ни на минуту. Лишь открываю рот – и слова сами слетают с языка.

Облегчение не заставляет себя ждать. Долгие годы я держал все это в себе. Пожалуй, меня должна была бы захлестнуть вина, ведь это же предательство, но на деле, глядя на одобрительно кивающего Чарли, я чувствую себя очистившимся от грехов. Или даже искупившим их.

Я до сих пор не могу сказать наверняка, знала ли Марлена: в зверинце в тот миг творилась полная неразбериха, и непонятно было, что она видела, а сам я никогда не поднимал этого вопроса. Да я и не мог – боялся, что она станет иначе относиться к Рози, а по правде говоря, и ко мне самому. Да, Рози могла убить Августа, но и я желал его смерти.

Поначалу я молчал, чтобы защитить Рози – ведь она, без сомнения, нуждалась в защите, в те дни слонов казнили нередко, но почему я не рассказал Марлене? Может быть, она и охладела бы к Рози, но едва ли стала бы хуже с ней обращаться. За все время, что мы были женаты, у меня был от нее только один секрет, да так навсегда и остался. С годами сам секрет теряет смысл. Но то, что он у вас есть – отнюдь.