Городской мальчик - Вук Герман - Страница 71

– Итак, юноши, вам известен стародавний обычай Стреляных Воробьев – устраивать последнюю встречу в поезде. Старожилы открывают новым членам ордена, избранным в этом году, великую тайну – подлинный смысл пароля «Кобул». Новички-то, наверное, думают, что это столица Афганистана, – понимающе ухмыльнулся дядя Сэнди.

Вновь принятые сконфузились, а старожилы умудренно переглянулись.

– Вовсе нет. Пишется так: К-О-Б-У-Л. Кобул, К-О-Б-У-Л… А сейчас Стреляные Воробьи шепотом объяснят новичкам настоящий смысл пароля.

Гуч Лефко за руку притянул к себе Герби, наклонился и сипло сообщил: «К-О-Б-У-Л. Клянусь! Обещаю: Увидимся Летом! Кобул!»

– Кобул! – шепнул в ответ Герби, догадываясь, что так надо. Но ритуал не увлек его, и от разгадки страшной тайны не захватило дух. Его мучило неприятное напоминание Клиффа об украденных деньгах.

– Ладно, юноши, – сказал дядя Сэнди. – Теперь запомните: это тайное слово нельзя произносить под страхом бесчестья до следующей встречи на обратном пути из лагеря, вот так. Что ж, ребята, вы – гордость «Маниту», и лето прошло великолепно, не правда ли? Конечно, правда. Так что еще раз спасибо за бесценную помощь и… КОБУЛ! – Он снова отсалютовал рожками, и все Стреляные Воробьи ответили таким же приветствием и паролем.

Герби окинул взглядом сгруппировавшуюся в купе отдыха гордость «Маниту». Еще неделю тому назад Герберт помышлял о своей принадлежности к этому высшему сословию не более чем об избрании на пост президента Соединенных Штатов. Эти верховные существа, которые так здорово бегали, прыгали, плавали и бросали мяч, были земными исполинами, а он прозябал среди убогих коротышек. Теперь же, в городских костюмах, стиснутые в этом купе, они сильно смахивали на компанию школьников в трамвае после уроков. Стоило Стреляным Воробьям выехать за пределы «Маниту», как их лоск заметно поблек.

Дядя Сэнди задержался у портьер и сказал:

– Стреляным Воробьям предоставляется исключительное право пользоваться купе отдыха еще четверть часа. После этого разойтись. – Он вышел.

Один из вожатых начал угощать сигаретами; двое из самых старших взяли по сигарете и неумело запыхтели. Спортсмены завели смешливый разговор про девочек старшей группы. Кто-то поддел Йиши насчет Фелисии. Тот ответил сердито, и Герби почувствовал, как у него запылали щеки.

– Свалим отсюда, Клифф.

Братья первыми покинули благородное собрание. Пока братья шли по качающемуся проходу к своим местам, с ними по-дружески заговаривали и шутили, поскольку их подвиги были еще свежи в памяти ребят. Но Герби не слишком радовала популярность. Ребята как-то переменились. Он привык видеть эти лица над коричневыми полуголыми телами. Разряженные, упакованные в громоздкие городские костюмы, сдавленные чистыми воротничками и болтающимися галстуками, они выглядели иначе. И не один Герби ощутил эту перемену. По всему вагону разговор утратил летнюю легкость и озорство, течение его стало сбивчивым, робким либо чересчур шумным. Узел общей судьбы, который до сих пор связывал мальчиков, ослабевал. Товарищеская близость быстро уступала место отчуждению. Последним средством, способным добавить тепла в беседу, было позлословить насчет мистера Гаусса, но даже эта тема не могла уже раззадорить детей, ведь за поворотом их ждала свобода.

– Хоть бы уж скорей приехали, – сказал Герби, тяжело опускаясь на сиденье.

– Это точно, – согласился Клифф. – А скажи, Герби, ведь туда ехать было здорово.

Герби откинулся на подголовник и задремал. Это был не освежающий короткий сон, а полузабытье-полубдение, в течение которого мальчику раз десять являлось строгое лицо отца, выслушивающего его страшное признание.

– Герби, обед.

Мальчик открыл глаза и увидел, что в проходе стоит дядя Сид и протягивает ему сандвич в обертке и пакет молока. Клифф уже снимал обертку со своего сандвича. Герби взял еду и поблагодарил вожатого. Выглянув в окно, наблюдательный мальчик определил по пейзажу, что они уже гораздо ближе к городу. Девственной природы не было и в помине. Мимо проносились шоссе с ухоженным кустарником по обочинам, кучки обустроенных, опрятных домов и даже целые деревни. Цепенящий страх отбил у него аппетит. Герберт куснул сандвич и отложил еду в сторону. Молоко ему удалось выпить почти до дна, но каждый глоток давался с трудом.

Самое удивительное, что бояться-то воришке было нечего. Ведь Джейкоб Букбайндер не знал о содеянном и наверняка встретит сына с нежностью. Но Герби омерзительно было представлять, как он посмотрит в глаза отцу. Вскочив с места, он прошел в задний тамбур вагона и принялся расхаживать взад-вперед по грохочущей, продуваемой сквозняком клетушке, силясь отыскать лазейку в западне, которая должна была вот-вот захлопнуться.

За лихорадочными мыслями о спасении он еще успевал дивиться своей преступной глупости. Ночное путешествие в город, кража, ошеломительный успех горки – все это казалось более фантастическим, менее осуществимым, чем многие его мечты. Неужели все это было на самом деле? Неужели он, Герби Букбайндер, ученик 8 «В», сделал это? Зря старался. Все пошло насмарку, остались только измученная совесть и неоспоримый факт, что пятьдесят долларов все-таки похищены из сейфа Хозяйства и похититель – он. Герби метался один по тамбуру, точно перепуганная мышь, и колотил себя кулаками по голове.

Прошло полчаса; Герберт вернулся на место мрачный и мертвенно-бледный.

– Знаешь что, Клифф?

– Что? – Клифф оторвал глаза от потрепанного журнала «Жуткие рассказы», в котором увлекся чтением сочинения, озаглавленного «Кладбищенские кровопийцы».

– Я придумал, как быть с деньгами.

– Да? И как? – Клифф отложил журнал и с интересом взглянул, на брата.

– Я их верну, – с пафосом сказал Герби.

– Хм, но как?

– Знаю, что ты скажешь. У меня их нет. А я скоплю. Я подсчитал: мне дают по двадцать пять центов в неделю на леденцы и газировку. Ну, а есть-то их не обязательно, верно? Двадцать пять центов в неделю – это тринадцать долларов в год. Через четыре года у меня будет пятьдесят два доллара. Тогда я пойду к папе, отдам ему деньги и расскажу все, как было.

Клифф сразу спросил:

– Значит, ты ничего не будешь рассказывать отцу четыре года?

– Я же объяснил тебе, – нетерпеливо ответил Герби, – что хочу наказать себя и вернуть деньги. Может, я смогу и в кино не ходить и скоплю деньги за три с половиной года. Но я хочу их вернуть, понимаешь? Мало же толку признаться, а деньги не вернуть, так ведь?

Клифф промолчал.

– Ну, что думаешь? – спросил Герби, выждав с полминуты.

– Да, легкий выход нашел, – ответил брат.

Герби страшно рассердился:

– Чем же он такой легкий? На четыре года остаться без леденцов и газировки! По-твоему, это легко?

– Да, но ведь ты же все это время не будешь сознаваться отцу, – возразил Клифф. – А тебе только этого и надо, так?

– Ладно, умник. Скажи мне вот что. Как бы ты поступил на моем месте?

Клифф поразмыслил:

– Не знаю. Может, наплевал бы и забыл.

– Ага! – с убийственным сарказмом воскликнул Герби. – Это, по-твоему, не легкий выход?

– Конечно. Гораздо легче твоего. Если б я трусил сознаться, зачем еще огород городить и лишать себя леденцов и газировки? Это дела не меняет.

– Но я же собираюсь рассказать – через четыре года, – сказал Герби вне себя, удивляясь глупости Клиффа.

– Хорошо, Герби. Если ты считаешь, что поступаешь правильно, может, так оно и есть. Я ничего этого не понимаю. По мне, лучше сказать сразу или вообще не говорить, вот и все.

– Честно, Клифф, если ты не понимаешь, что я поступаю правильно, значит, ты тупой. Просто совсем тупой. Тупица!

– А я никогда и не говорил, что я такой же умный, как ты, – беззлобно ответил Клифф.

– Противно слушать. Извини, я пересяду на другое место.

Герби встал, пробрался к пустовавшему узкому полусиденью в хвосте вагона, спихнул с него теннисную ракетку и уселся, негодуя по поводу твердолобости брата. Разработанный им план, казалось, обладал всеми мыслимыми достоинствами. Тут тебе и благородство. Тут тебе и самопожертвование. Ему предстояло четыре года монашеской праведности. И отпадала гибельная необходимость через час сознаться в краже. Если бы Клифф произнес вслух то, что в душе понимали оба мальчика, – то есть что после благополучного исхода первой встречи с отцом Герби понемногу забудет о своем четырехлетнем плане, – Герби сумел бы переспорить его. А Клифф взял и испортил всю прелесть замысла, оставив Герби лицом к лицу с вопросом, на который у него не было ответа. В этот час Герби почти ненавидел брата. Остаток пути он не разговаривал с ним.