Волшебники: антология - Эшли Майк - Страница 86

Он дотянулся до Яведа, до средоточия боли, и когда уже нащупал этот сгусток страдания, то внезапно ощутил мощный прилив силы, наплывавшей откуда-то с запада, — будто Молчун все-таки протянул ему руку и поддержал. И эта связь позволила ему послать смою теперешнюю силу, силу самой горы Гонт, туда, на помощь. "Я так и не сказал ему, что уже не вернусь, — скорбно подумал волшебник, — а теперь уже поздно, я проник в сердцевину горы, вошел в ее кости, откуда нет возврата". Это были его последние слова на ардическом, на языке людей, а потом он познал, что такое огненные жилы, и ощутил биение огромного сердца. И тогда он понял, что делать, и уже на другом наречии, не на языке людей, сказал: "Успокойся. Тише, тише. Вот так. Ну же, успокойся, не тужься. Утихомирься. Замри. Мы справимся. Мы обретем покой".

И он утих, замер, обрел покой — камень внутри камня, земля в толще земли, в беспросветной тьме, в самом сердце горы.

Когда город закачался и начал зыбиться, когда улицы стали вздыматься как волны, когда по булыжной кладке побежала рябь, а глиняные стены пошли трещинами и рассыпались прахом, когда Сторожевые Утесы сомкнулись, — тогда на вершине маяка гонтийцы увидели своего мага, Огиона. Да, они увидели Огиона на вершине маяка — там он стоял, воздев руки, и из последних сил удерживал что-то невидимое в воздухе, и когда он развел руки, в тот же миг разошлись и сомкнувшиеся челюсти скал — разошлись и застыли. Город содрогнулся и замер. Землетрясение остановил Огион. Все это видели, и все говорили об этом.

— Мне помогал мой учитель, а ему — его учитель, — сказал Огион, когда стали превозносить его подвиг. — Я сумел удержать Врата и не дать им сомкнуться, потому что он удерживал гору Гонт.

Но люди лишь восхваляли его скромность и не слушали, что он говорит. Умение слушать — редкостный дар. А народу непременно нужны герои. И он их провозглашает.

Когда город успокоился, и все корабли вернулись в порт, и заново были отстроены разрушенные стены, Огион бежал от похвал. Он ушел из порта, отыскал странную маленькую долину — Росистый дол, подлинное имя которой было Явед — на той самой истинной речи, на которой имя Огиона Молчуна было Айхал. Весь день бродил он по этой долине, будто искал что-то, а вечером лег лицом в землю и заговорил с ней:

— Ты должен был сказать мне, что не вернешься. Я бы хоть попрощался с тобой. — И Огион заплакал, и слезы его падали в жесткую траву, в сухую пыль и сворачивались на земле маленькими комочками, сами превращаясь в грязь, в землю.

Там он и уснул, прямо на голой земле, не подстелив даже плаща, — уткнувшись лицом в землю. На рассвете он поднялся и отправился вверх но склону горы Гонт, в Ре-Альби. Обогнув деревню, Огион прошел прямо к дому, стоявшему на отшибе — к северу, над самой Кручей. Дверь были незаперта.

На грядках наливались кабачки; кое-где на плетях гороха виднелись перезревшие пожелтелые стручки. По пыльному дворику, кудахча и что-то поклевывая, бродили три куры рыжая, черная и пестрая; серая сидела в курятнике на яйцах. Цыплят было не видать, и петуха — Гелет называл его Корольком — тоже, "Король умер, — подумал Огион. — Может, цыпленок, который вот-вот вылупится, со временем займет его место". Ему показалось, что из фруктового садика за домом донесся острый запах лисы.

Огион вымел пыль и листья, которые нанесло в дом через открытую дверь. Теперь деревянный пол опять блестел. Затем вынес тюфяк и одеяло Гелета на солнце — проветрить. "Я поживу тут немного, — подумал он. — Хороший дом". А потом подумал еще: "Может, и коз заведу".

А. С. Бенсон

Закрытое окно

А.С.Бенсон (1862–1925) известен тем, что написал слова к "Торжественному церемониальному маршу" Эдварда Элгара, который многие знают как гимн "Земля Надежды и Славы". Меня всегда поражало, что человек, сумевший сочинить такую духоподъемную песню, почти всю жизнь не выходил из глубокой депрессии. Большую часть отпущенного ему Богом срока он провел затворником в академических стенах: сначала — как руководитель факультета в Итоне, затем — в качестве главы колледжа Св. Магдалины в Кембридже. Он много и охотно писал — в основном эссе и очерки, — но за все время издал только два сборника необычных рассказов: "Беспокойный холм" (1903) и "Острова заходящего солнца" (1904). Большинство его историй полны архаики и могут заинтересовать теперь разве что любителей старины, но все же в некоторых ему удалось взять верную ноту. Как в предлагаемой здесь — написанной на манер средневековых рыцарских романов и повествующей о тайне древней крепости.

Крепость Норт стояла в самом захолустье, затерявшись среди меловых холмов Южной Англии. Прежде старая дорога, пролегающая но возвышенности, могла привести к ней, но она давным-давно потеряла свое важное значение, поросла густой травой и теперь использовалась местными жителями лишь как удобный переход через гряду холмов для прогона вьючного скота. Крепость, возведенная в давние времена для охраны дороги, имела вид мошной, но безыскусно выстроенной башни, окруженной толстыми, неприступными стенами. К башне был пристроен скромный, но приличный дом, где без особых хлопот и в достатке жил молодой сэр Марк де Норт. Южнее простирался бескрайний Нортский лес, но крепость возвышалась над ним, располагаясь на пологом склоне одного из сплошь покрытых зеленью холмов, прикрывающих ее с севера. Среди жителей соседних деревень о крепости издавна ходила дурная слава. Ее называли Башней Ужаса, но такое название употребляли все реже, да и то старики, забывшись, по привычке, — так не хотелось навлечь на себя гнев молодого хозяина. Сэру Марку еще не было и тридцати, хотя он и поговаривал, что уже пришла пора жениться, но было непохоже, что он спешит исполнить свое намерение, предпочитая безмятежную уединенную жизнь и частые выезды на охоту с гончими и ястребами. С ним жил его кузен и возможный наследник Роланд Эллис — веселый, беззаботный человек, на несколько лет старше Марка. Он навестил молодого Норта, как только тот вступил во владение замком, да так и не смог найти причины для отъезда. Они идеально дополняли друг друга. Сэр Марк был скуп на слова, любил ученые книги и поэзию. Совсем другое дело Роланд, ставящий превыше всего непринужденное застолье с добрым вином и сердечной беседой и нашедший в хозяине благодарного слушателя. Марку пришелся по душе его кузен, и он приветствовал его решение остаться, полагая, что Роланд поможет оживить унылую атмосферу в доме, который стоял на отшибе и был так редко посещаем немногочисленными соседями.

И все же Марка не вполне удовлетворял спокойный, размеренный ход его жизни. Нередко бывали дни, когда он спрашивал себя, правильно ли он поступает, что, ничего не меняя, с покорностью вола в стойле, день за днем, принимает ее неторопливое течение. С другой стороны, казалось, не было причин делать что-то иначе: на его землях проживало не так уж много крестьян, и никто из них не выражал недовольства. Он иногда даже завидовал их подчиненному положению крепостных с неизменным кругом каждодневных обязанностей. Единственным способом как-то поменять свою жизнь было начать службу в армии или даже при королевском дворе, но по своей природе сэр Марк не был солдатом и еще менее — придворным. Он ненавидел однообразные увеселения, да и войны тогда никакой не было. Вот он и продолжал жить дома, наслаждаясь покоем и уединением, хотя сомнения в полноценности своего времяпрепровождения иногда и посещали его. Пожалуй, если не принимать во внимание некоторую душевную неудовлетворенность, это все же был счастливый человек.

Память о старом сэре Джеймсе де Норте, дедушке Марка, надолго пережила его и являлась причиной такого жуткого названия крепости. Это был злой, нелюдимый человек, и о нем всегда ходили темные слухи. Он выгнал из дому своего сына, да так и не пустил его больше на порог, проведя остаток дней за чтением книг и предаваясь мрачным размышлениям. Кроме того, он внимательно следил за расположением звезд, вычерчивая странные фигуры в принадлежащих ему тетрадях. Старая комната, самая верхняя в башне, где он и встретил свой страшный конец, с тех пор никогда не открывалась. Чтобы пройти туда, нужно было миновать небольшую тяжелую дверь, к которой вела винтовая лестница из расположенной ниже спальни. В комнате было четыре окна, по одному на каждую сторону света, но окно с видом на холмы наглухо закрывали прочно запертые дубовые ставни.