Тайна предсказания - Ванденберг Филипп - Страница 68

Мысль о том, что Микеланджело в своей фреске мог зашифровать тайное знание и намеки на конец света, распознать которые могут лишь посвященные, опьянила кардинала, как его любимое вино с озера Неми. Вытянув указательный палец, он начал водить им в воздухе по контурам отдельных фигур, словно хотел таким образом заставить их заговорить; но ни Харон, ни Минос, ни даже умный поэт Вергилий, которые казались здесь инородными элементами, не дали ответа.

В центре, в том месте, где ангелы подобно лягушкам раздули щеки и затрубили в трубы, так что земля, как сообщает Матфей, содрогнулась от их звука и народы возопили, изучающий взгляд Лоренцо остановился.

— Я вижу две открытые книги, — сообщил он.

Это прозвучало как слова пророка. Карвакки и Леберехт вначале не поверили ему. Сомневаясь, они подошли ближе.

— Действительно, — сказал Леберехт, а Карвакки признался:

— Прежде я не обращал на них внимания. Думаю, их никто до сих пор не заметил.

Кардинал растерянно произнес:

— И что все это может означать? Вопрос, прежде всего, касается второй книги, ведь то, что первая из них является Священным Писанием, не должно вызывать сомнений. Но что же, в таком случае, представляет собой другая книга?

Все трое по очереди склонили головы набок, намереваясь найти на книгах надписи, но чем глубже впивались их взгляды во фреску, тем сильнее книги расплывались перед глазами.

— Я вижу… звезду, — пробормотал наконец Леберехт.

Произнес ли он эти слова вслух или про себя? Он не знал этого.

Голова его пылала, как железо в кузнечном горне. Его мысли кружили вокруг единственной темы; его занимало одно: книга Коперника. Возможно, Микеланджело знал об Astrum minax, грозящей звезде, в связи с которой языческая наука возвещала конец света? Но если мастер знал о ней, то какую цель он преследовал своими апокрифическими намеками? Почему молчал, если знал правду?

Леберехт погрузился в размышления и совсем не заметил, что кардинал и Карвакки удалились, едва ли не бегством покинув Сикстинскую капеллу через боковую дверь. Ему казалось, что Карвакки сделал ему какой-то знак, но, паря между небом и землей, Леберехт был слишком занят собой, чтобы обратить на это внимание. Его уши наполнил гул, и в голове пронеслась мысль, что трубы Микеланджело — это намек на рев, который должна производить Astrum minax, пролетая последнюю тысячу миль, прежде чем она столкнет Землю с ее орбиты. От ужаса, охватившего его, Леберехт покрылся холодным потом.

И двадцати лет не оставалось до великой катастрофы, которая уничтожит все живое. Это должно случиться в 1582 году спасения. Спасения? Нет, о спасении не могло быть и речи: спасение через Господа нашего Иисуса, Страшный суд, разделение на грешных и праведных, вера и обещание вечного блаженства — все это утрачивало смысл перед лицом надвигающейся катастрофы. Звезда уничтожения ввергла бы все в свой водоворот, несясь навстречу Солнцу — мертвому шару пылающей материи в центре Вселенной, где бы сама Земля вспыхнула и выгорела подобно сухому стволу дерева, который в огне достигает багрового жара и, подняв столб дыма, обращается в ничто.

Было ли причиной разнузданной жизни Пап знание о близком конце? Не потому ли они больше не верили в собственное учение и учение своей Церкви? Не потому ли они пьянствовали, обжирались, развратничали и грешили с таким рвением, что знали о конце, предсказанном Коперником? Боже, но как же иначе объяснить то, что Папа, имя которого носит эта капелла, создал собственный бордель, который приносил ему восемьдесят тысяч золотых дукатов, а его племянник, кардинал Пьетро Риарио, наделенный четырьмя епископствами и патриархатом, погубил себя распутством? Что Папой был избран Бальдассаре Косса, о коем было известно, что он спит с женой своего брата и совокупляется с двумя сотнями вдов и девиц? Что его святейшество Александр VI, Папа, о котором Савонарола сказал, что он хуже скота, имел связь с собственной дочерью и устраивал оргии, где плясали обнаженными пятьдесят luparellae, которые должны были, как собачки, ползать по полу, чтобы затем на глазах понтифика быть изнасилованными папскими камергерами? Что Климент V не брезговал пытками, а Павел IV — жестокостями? И что все это были не разовые случаи, но правило, peccata in coelum clamantia — грехи, вопиющие к небесам?

Внезапно две сильные руки обхватили Леберехта сзади и вернули его в реальность. Он и глазом не успел моргнуть, как папский чиновник в длинном красном одеянии, под которым скрывалось полное сил тело, заломил ему руки за спину, а второй, такой же комплекции, налетел на него с вопросами:

— Что ты ищешь здесь, сукин сын? Что тебе здесь надобно?

Леберехт пробормотал пару слов в оправдание: дескать, он восхищался фреской Микеланджело и, возможно, задержался перед этим произведением больше положенного времени, а теперь собирается спешно удалиться.

Однако его объяснение не нашло сочувствия у стражей. Пока один держал молодого человека, другой обыскивал его с головы до ног, проверяя, нет ли у него с собой оружия. Потом, подталкивая, они поволокли Леберехта по длинному переходу без окон к двойной двери, которая вела в пустое помещение, роковым образом напомнившее Леберехту тот зал, где инквизитор Бартоломео зачитывал приговор над телом его отца. У стены стоял длинный широкий стол с двумя свечами, за ним — три резных черных стула, и ничего более — безмолвный, изолированный, неизвестный мир.

Служители пропали, не сказав ни слова, и единственным утешением Леберехта стало сознание того, что в жизни он справлялся и с более безвыходными ситуациями. Так и стоял он в центре пустой комнаты. Два окна выходили в длинный узкий внутренний двор. На двери не было ручки. Это вызывало у него страх.

После бесконечного ожидания (Леберехт не отважился занять место ни на одном из обоих стульев) внезапно открылась дверь и в сопровождении писца внутрь вошел дородный монсеньор, благообразный вид которого указывал по меньшей мере на его духовный статус. При дальнейшем допросе он заносил каждое сказанное Леберехтом слово в протокол.

— Как зовут брата во Христе? Каким образом он проник сюда и с каким намерением? — монотонно начал зачитывать монсеньор свои вопросы, стараясь резкими движениями устроить свое тело на одном из стульев. При этом он ни разу не удостоил Леберехта взглядом.

Леберехт назвал свое имя и рассказал, что он — каменотес из немецких земель и бригадир каменотесов на строительстве собора Святого Петра. При содействии мессера Карвакки, своего наставника, и кардинала Лоренцо Карафы, его друга, он попал в Ватикан через боковой вход, но где и каким образом, он объяснить не может.

Упоминание имени Карафы вызвало у жирного монсеньора явное беспокойство. Он что-то прошептал писцу, после чего тот исчез.

— Монсеньор, — умоляюще произнес Леберехт, — я не совершил ничего предосудительного. Желанием моим было увидеть фреску Микеланджело. Ничего более.

Человек в мантии с алой каймой не выказал никакого волнения. Его глаза на совершенно бесстрастном лице, казалось, смотрели сквозь Леберехта, словно тот был прозрачным. И когда молодой человек, опасаясь, что монсеньор не понял его, повторил свои слова, тот не дал ответа.

Входная дверь распахнулась быстрее, чем ожидалось, и Леберехт увидел двух других монсеньоров, самым превосходным образом воплощавших настроение Бога на шестой день творения: один из них был великаном, выше Леберехта, при этом худым и аскетичным, другой же, маленький и приземистый, уже на земле нес епитимью как часть тех мук, которые должны быть уготованы в чистилище. При этом повелительное звучание голоса последнего не оставляло никаких сомнений в том, что униженный Господом Богом монсеньор был рангом повыше обоих других, которые окружали его за столом как благочестивые служки во время Те Deum.

— Значит, он к тому же приверженец кардинала Карафы? — пролаял карлик. — И он еще осмеливается признаться в этом!