Тайна предсказания - Ванденберг Филипп - Страница 57

Но Леберехт твердо заявил:

— Я хочу это знать.

Болтливая дочь профессора прыгала с одной ноги на другую и визжала:

— Ну, говори же, ведь ему хочется знать!

Альбани пожал плечами, постучал указательным пальцем по своему таинственному прибору и тихо произнес:

— Бог мне свидетель, что я говорю правду: если бы вы не сидели передо мной в сутане, я счел бы вас опасным еретиком, опаснее, чем доктор Лютер из Виттенберга.

Леберехт покраснел, а посетители трактира начали оживленно переговариваться. Большинство из них были возмущены бесстыдными словами римского астролога, который осмелился опорочить монаха-бенедиктинца. Лишь маленький сухонький человечек, до сих пор молча сидевший в углу, тоненько пискнул:

— А может, он совсем не бенедиктинец? В конце концов, каждый может надеть сутану!

Тут хозяин перегнулся через стойку и крикнул:

— И прежде всего — ты! — Затем, обращаясь к Леберехту, добавил: — Не слушайте его глупые речи. Он не в своем уме.

Перепалка эта вызвала смех у посетителей, так что слова астролога были быстро забыты и все снова отдали должное вину.

Выводы профессора разбудили любопытство Леберехта, и, стараясь не вызвать шумихи, он спросил Альбани:

— А что еще говорят обо мне звезды?

Астролябия до сих пор лежала на столе перед профессором. Альбани наморщил лоб и огляделся по сторонам, надеясь, что на этот раз его никто не услышит.

— Как я уже сказал, если бы вы не сидели передо мной в сутане, я принял бы вас за другого. Дело в том, что я вижу соединение Венеры с Марсом, и это соединение имеет большое значение для обоих.

— Святая Дева Мария! — вырвалось у Леберехта, и он продолжил расспросы: — А что вы еще знаете об этом соединении?

Альбани покрутил астролябию во все стороны, пожал плечами и ответил:

— Ничего, лишь то, что его ожидает печальный конец.

Леберехт хотел продолжить беседу с итальянцем, но не успел.

Через заднюю дверь в зал вошел брат Лютгер. Он приблизился к столу, на котором все еще стоял его кубок с вином, и сел. Леберехта он не удостоил даже взглядом.

Тот сразу почувствовал перемену в настроении монаха и тщетно искал слова.

— Ну как, вы отнесли еду монахине? — смущенно промямлил он.

Лютгер не ответил. Вместо этого он затеял пустой разговор с купцом из Ахена. Леберехт некоторое время прислушивался к нему, вернее, делал вид, будто слушает, хотя в мыслях своих был совсем в другом месте. Неужели у Лютгера возникли подозрения? Может, Марта чем-то выдала себя? И если это так, то не будет ли обманутое доверие для Лютгера поводом отделиться от них с Мартой?

Леберехту очень хотелось узнать, что произошло наверху. Но ему не хватало смелости спросить об этом у Лютгера.

Наконец, не говоря ни слова, он встал и пошел наверх, в комнату Марты. Он постучал, вначале тихо, затем сильнее. Марта не открыла.

В отчаянии, какого Леберехт уже давно не испытывал, он отправился спать.

На следующее утро, когда с реки пополз первый белый туман, предвещавший осень, Леберехт был готов ко всему, даже к тому, что Лютгер может отказаться сесть вместе с ним в почтовую карету.

Но еще до того как он успел переговорить с Мартой, бенедиктинец подошел к нему на лестнице и спросил:

— Почему ты с самого начала не сказал мне правду? Ты думал, я выдам тебя?

Леберехт сконфузился, но одновременно был рад тому, что Лютгер вообще разговаривает с ним. Юноша с благодарностью пожал монаху руку и ответил:

— Простите, но мне не хватило мужества посвятить вас в наши планы. Я боялся, что вы осудите наш поступок и расстроите побег.

Лютгер кивнул, словно хотел намекнуть, что давно простил его, а затем улыбнулся. Тут на верхней площадке появилась Марта, и Лютгер исчез.

— Я все рассказала брату Лютгеру, — сообщила она, поправляя свое монашеское платье и осторожно спускаясь по лестнице. В голосе ее звучало облегчение: — Я сама предложила снять монашеский наряд, но брат Лютгер рассудил, что этот маскарад — лучшая возможность без проблем миновать все границы. Мне придется еще пару дней красоваться в этом одеянии.

На дворе почтовой станции уже ожидали новые пассажиры, отправлявшиеся в Зальцбург. Кучер насчитал всего двенадцать человек, двое были лишними.

— Что ж, ладно, — произнес он с местным акцентом и призвал поторопиться, поскольку путь до Зальцбурга был неблизкий. В задней части фургона, отведенной для багажа, пришлось поставить дополнительную скамью, между рядами громоздились тюки и сундуки, а вдобавок еще начался дождь.

Хотя Леберехт, Марта и Лютгер были вынуждены сидеть, плотно прижавшись друг к другу, разговор между ними никак не завязывался. Все трое предпочитали молчать, ибо каждый думал о том, что же будет дальше. Угрызения совести мучили в первую очередь Леберехта, ведь он не сказал всей правды Лютгеру, своему другу, которому столь многим был обязан. Хотя теперь секрет открылся (в том, что касалось Марты), оставалась другая тайна, о которой он все еще не осмеливался рассказать: содержимое его багажа. Юноша боялся довериться Лютгеру, поскольку не исключал того, что монах попытается отговорить его от задуманного плана. А этот план был принят бесповоротно.

Размокшая почва узкой почтовой дороги, змеившейся по холмистой баварской местности и уходившей то вверх, то вниз, отняла у лошадей последние силы, и кучер был вынужден все чаще прибегать к плети. Так они пересекли Вильс и Ротт — два ручейка с бугристыми выгонами по обе стороны, которые так долго тянулись следом, словно влюбились в этот ландшафт и хотели подольше побыть с ним.

У Оттинга, где два города, расположенных тесно друг к другу, спорили за одно и то же имя, они пересекли Инн и спустя час — еще одну речушку, вброд. Затем они добрались до развилки с придорожным столбом, где один из знаков указывал в сторону Пассау, другой же — на Зальцбург. Отсюда, решил Лютгер, взглянув на аппианскую карту, их ждет дорога получше.

Едва бенедиктинский монах сказал это, фургон содрогнулся от сильного удара. Словно корабль, попавший в шторм, повозка вдруг накренилась, ее правую заднюю часть занесло в сторону — и путешественники попадали друг на друга. Кучер, напрягшись изо всех сил, заставил лошадей остановиться.

Леберехт, Марта и Лютгер, сидевшие на передней скамейке, отделались испугом. Они выпрыгнули из фургона и попытались высвободить остальных пассажиров из их западни. К счастью, никто не пострадал.

— Ось сломалась! — установил Лютгер, взглянув на поломку. — И заднее колесо тоже никуда не годится.

Несмотря на дождь, на дороге, по которой ездили в основном фургоны, груженные солью, царило оживленное движение. Возчик, ехавший налегке из Богемии, остановился.

— Случилось что?

Почтовый возница, размахивая руками, словно ему приходилось отбиваться от роя пчел, налетел на того с невнятным потоком слов.

— Ничего серьезного! — объяснил ситуацию Лютгер. — Сломана ось. Можешь нам помочь и доставить до ближайшего города?

Марта достала монетку и вложила ее в руку возчика соли.

После этого физиономия его просветлела.

— Ну конечно, — ответил он и попытался отвесить поклон монахине. — До Бургхаузена как раз мили три. Если хотите, доставлю вас к почтовой станции. Забирайтесь! Придется потесниться, конечно, но лучше плохо ехать, чем хорошо идти!

Пока они перегружали свой багаж, с севера показались две гужевые повозки с высокими красными колесами и деревянным верхом, размалеванным желтой и голубой краской. Кучер первой повозки был в черной широкополой шляпе. Он крепко держал поводья усталой, тяжело бредущей лошади и играл на флейте. Девочка с длинными, насквозь промокшими рыжими волосами, едва ли старше двенадцати лет, била в крохотный барабан и, невзирая на дождь, весело напевала. Когда повозка проезжала мимо, из окошка её выглянула женщина с буйными волосам и огромной грудью, а две собаки, бежавшие рядом, громко залаяли. За второй повозкой, тоже пестро раскрашенной, неуклюже переваливался медведь на цепи и в кожаном наморднике. Так же внезапно, как и появилась, труппа циркачей исчезла в лесу за ближайшим поворотом.