Тайна предсказания - Ванденберг Филипп - Страница 33

Поскольку архиепископ, вернувшись из своей чумной ссылки, отказался выдать цеху соборных каменотесов новые леса и требовал починки старых, коих вообще не имелось в наличии, дошло до конфликта. В знак протеста каменотесы отказались участвовать в процессии Праздника тела Христова, в которой по старой традиции они возглавляли ряды ремесленников, — провокация поистине протестантского размаха!

На другой день, в понедельник, Леберехта вызвали с архиепископского двора в резиденцию старого Придворного штата. Вдова Ауэрсвальд почистила лучший камзол Леберехта и напомнила, чтобы он, приветствуя его преосвященство, не забыл преклонить колена и приложиться к перстню.

Леберехт вошел в здание Придворного штата через боковой вход, обращенный к собору, где был встречен молодой монахиней. Черное складчатое одеяние девушки и, прежде всего, белый треугольный чепец напоминали скорее новомодный наряд, чем монашеское облачение. При этом прелестная особа сия оставалась нема как рыба и вела себя весьма холодно, когда жестом направила посетителя по каменной лестнице на второй этаж. Длинным коридором с множеством узких окон по правую руку и полудюжиной дверей по левую Леберехт дошел до просторной передней с большими изображениями прежних архиепископов и бесконечным рядом стульев с красной обивкой.

Словно по тайному приказу, створки двери в конце помещения распахнулись — и навстречу ему вышел соборный проповедник Атаназиус Землер. В большом проеме он казался еще тщедушнее, чем был. Попытка улыбнуться ему не удалась, и он протянул Леберехту правую руку для поцелуя.

Леберехт неохотно взял поднесенную руку и заставил себя изобразить намек на поцелуй. Как и монахиня, Землер не проронил ни слова, но препроводил посетителя в аудиенц-зал, почти лишенный меблировки и лишь одними размерами своими способный внушить посетителю трепет. Самым дорогим предметом обстановки был письменный стол в восемь локтей, схожий со столом в трапезной бенедиктинцев. За ним, на высоком стуле с прямой спинкой, украшенной львиными головами, восседал архиепископ. Он был в красной бархатной шапочке и в накидке из того же материала. Руки его прятались в длинных пурпурных перчатках с золотыми крестами на тыльной стороне.

— Laudetur Jesus Christus, — смущенно произнес Леберехт.

— Во веки веков, во веки веков, — ответил архиепископ, в то время как Землер, слегка приподняв свою черную мантию, занял место в сторонке, на одном из стоящих у стены стульев.

— Возможно, ты удивлен, что мы приказали тебе явиться сюда, — осторожно начал архиепископ, давая юноше знак сесть.

Леберехт покачал головой.

— Ваше преосвященство! Каменотесы вне себя, и их ничем не унять. Вряд ли можно требовать, чтобы они выполняли свою тяжелую работу, если есть опасность для жизни. Леса старые, ветхие, большей частью разворованы. Наверное, во время чумы они послужили топливом для погребальных костров* Как мы можем работать, если приходится больше беспокоиться о своей безопасности, чем о деле?

Обратившись к проповеднику, архиепископ спросил:

— Это так, Землер? Почему каменотесам не выданы доски для помостов?

Землер поднялся и с подобострастным видом приблизился к епископу.

— Дерево дорогое, как никогда прежде, ваше преосвященство. Из-за чумы цены на древесину выросли втрое, а каменотесам нужно столько дерева для их лесов, что хватит на новую церковь…

— С вашего позволения, ваше преосвященство, — прервал Леберехт коротышку священника, — мы просим не более того, что у нас было раньше!

— Одобрено! — воскликнул архиепископ и подался вперед за своим столом. — Я желаю, чтобы каменотесы были довольны.

Леберехт благодарно кивнул и собрался уже идти, но тут архиепископ начал снова:

— Однако мы хотели поговорить с тобой не о лесах…

Леберехт удивленно взглянул на него.

— Итак, отец твой Адам был сожжен на костре после честного процесса святой инквизиции…

— Спустя четыре месяца после его смерти, — взволнованно выпалил Леберехт, — потому что каким-то старым бабам и одному возчику, у которых с головой не в порядке, явились привидения! Да будет Господь милостив к его бедной душе!

Соборный проповедник, который вновь уселся на свой стул, вскочил и сделал пару шагов к Леберехту. Но архиепископ дал ему знак удалиться.

— Я очень хорошо понимаю твое волнение, — продолжал архиепископ, — и далек от того, чтобы придавать значение твоим еретическим словам, но и ты должен знать, что Святая Матерь Церковь с недоверием следит за каждой своей овечкой.

С недоверием? Леберехт был озадачен. Разве Господь наш Иисус, когда ходил по земле, заботясь об основании Церкви, не проповедовал любовь?

— Я вас не понимаю, — ответил Леберехт, теперь уже робко. — Что вы хотите этим сказать, ваше преосвященство?

Приветливая мина архиепископа моментально превратилась в язвительную усмешку.

— Как я уже сказал, мы с недоверием следим за каждой овечкой, особенно если она общается с еретиками, сторонниками переворота и пророчествующими.

— Мой отец Адам был богобоязненным человеком, почитавшим законы Божьи и человеческие!

— Но душа! — воскликнул архиепископ с демонической улыбкой на лице и резко вскочил со стула. — Его душа, его бедная душа не нашла покоя!

Леберехт едва не взорвался от возмущения. Ему хотелось закричать, вступиться за своего отца, хотелось спросить: "Кто это сказал? Какое доказательство вы можете привести?" Но он усилием воли сдержал себя и с внешним спокойствием произнес:

— А почему вы объясняете это мне, ваше преосвященство?

Архиепископ снова занял место за письменным столом и сложил руки перед собой.

— Мы не хотим, — ответил он, понизив при этом голос, — чтобы ты шел той же дорогой, что и твой отец.

К чему клонит архиепископ? На мгновение Леберехт заподозрил, что его заманили в ловушку и ему никогда уже не выйти живым из этого мрачного здания. Но потом он сказал себе, что архиепископ не тратил бы свое время, вовлекая обреченного на смерть в подобные дискуссии. Правда, в общении со Святой Матерью Церковью сложно было следовать законам логики, однако же, если рассуждать логически, архиепископу от него что-то нужно…

Долго ждать Леберехту не пришлось, ибо благонамеренный муж заговорил откровенно:

— Отец твой Адам проводил много времени с бенедиктинцами Михельсберга и достиг таких познаний в современных науках, что равных ему трудно было найти.

— Пожалуй, это верно. И многое из своих знаний отец передал мне. Я научился читать и писать и был силен в латыни еще в том возрасте, когда мои ровесники считались слишком юными для латинской школы иезуитов.

— А ныне ты поступаешь подобно своему отцу и посвящаешь себя тайным наукам у монахов?

— Тайным наукам? Простите, ваше преподобие, но науки, которыми занимаются бенедиктинцы на горе Михельсберг, не более тайные, чем "Записки о галльской войне" Цезаря, или "Метаморфозы" Овидия, или искусство вычислений Адама Ризе из Штаффельштайна. Конечно, эти труды не благочестивы, но разве наука благочестива?

— Вот-вот! — прервал архиепископ юношу. — Разве наука благочестива? Всякое знание исходит от дьявола, оттого и презираемо Церковью. Церковь в течение полутора тысячелетий обходилась без науки, она взросла сама в себе и породила мучеников и святых — без науки о звездах, геометрии и учений греческих философов.

Леберехт хотел возразить, что для строительства любой церкви, хоры которой обращены на восток, необходимо учение о звездах, что любая башня собора без геометрии давно бы обрушилась, не говоря уж об учениях великих философов, мудростью которых пользовался даже Господь Иисус, когда пребывал в земной юдоли. Но он предпочел промолчать.

Архиепископ перегнулся через стол, придвинувшись совсем близко к Леберехту.

— До наших ушей дошло, что во время чумы ты был у бенедиктинцев, посвятив себя учебе в их библиотеке.

— Не по собственному желанию, — рассмеялся Леберехт, — во всяком случае поначалу. Эпидемия застала меня там, когда я оторвался от работы в соборе, чтобы изучить травы и растения, произрастающие в саду монастыря.