Первая встреча, последняя встреча... - Валуцкий Владимир Иванович - Страница 92

— Жаль, — проговорил Антон Ионыч, и в каменные черты его вернулась жизнь. — Жаль, юные друзья, что мы ленивы и нелюбопытны. Да, нелюбопытны! — возвысил он голос, вставая, и я с удивлением обнаружил, что одет Антон Ионыч совсем не по-орлиному, в куцый джинсовый костюмчик. — Ибо если бы вы полюбопытствовали, что пишет по поводу монтажа Евтихиан Михеев (при этом имени все как-то мигом заскучали), мы не спорили бы сегодня о длиннотах. Когда ваш покорный слуга делал одну картину, вам ее, конечно, во ВГИКе не показывали… Но не в этом суть… ее могли бить за что угодно, но, простите — режиссер не ленился работать ножницами! Да! — решительно тряхнул Антон Ионыч головой, на секунду задумался, и снова орлиное вдохновение озарило его лицо: — Запомните — ритм, ритм и ритм; и если актеру нечего играть — резать, резать и резать! Это не я вам говорю, это вам Евтихиан Михеев говорит. Машина пришла? — неожиданным образом заключил Антон Ионыч свою речь.

Какой-то ассистент побежал узнавать насчет машины. Очкастый режиссер со своей командой хмуро потянулись к дверям, доставая сигареты. Оля Ландау, взглядом приказав мне не двигаться с места, стояла уже возле Антона Ионыча, прижимая к груди мой сценарий. Но прежде чем ей удалось раскрыть рот, Антон Ионыч еще раз поразил меня непредвиденностью своих поступков: он вдруг ухватил редактора-организатора под микитки и весело заявил:

— Эх, хорошо быть режиссером!

— Антон Ионыч, — невозмутимо высвободилась Оля. — Вот сценарий. А вот — автор.

— Автор? — сказал Антон Ионыч. — Какой автор?

Я встал, чувствуя, как ускоряет биение мое сердце, и нелепо поклонился. Антон Ионыч поглядел на меня с недоумением, взял скоросшиватель и раскрыл на первой страничке.

— А! — воскликнул Антон Ионыч и снова взглянул на меня, но уже осмысленно. — Прекрасный автор! Где вы пропадали? Щегол, народный артист, — зачем-то представился он, пожимая мою руку, и опечаленно обратился к Ландау: — Черт возьми, но как же быть, я сейчас улетаю, в эту, как ее, черт…

— Без паники, Антон Ионыч, у вас есть пять минут, — сказала Оля. — Этого вполне хватит, чтобы высказать свои соображения автору, а худсовет мы проведем без вас, с учетом вашего мнения.

Разумной и трезвой девушкой была Оля Ландау, и не зря, видимо, держали ее в объединении «Бриг» редактором-организатором. С растущим облегчением я понимал, что самому мне говорить не придется, — так решительно она повела дело. Она усадила Антона Ионыча обратно в кресло, и он сел покорно, а мы сели напротив него.

— Вы сочинили один великий эпизод, — значительно молвил Антон Ионыч. — Великий! Это когда она, как ее, черт… улетает, и город, если я не ошибаюсь… — Антон Ионыч залистал сценарий, но то, чего хотел, не нашел и папку захлопнул. — Я не ошибаюсь, а вы догадались, о чем речь. Так вот, этот эпизод напомнил мне… У вашего покорного слуги был один фильм, весьма в свое время битый, его мало кто видел…

— Я видел, — сказал я пересохшим горлом. Антон Ионыч ужасно обрадовался:

— Серьезно? Смотрите-ка, оказывается, кто-то еще помнит неплохие картины! Но не в этом суть, — посуровев, продолжал Антон Ионыч. — Вы, конечно, читали Евтихиана Михеева?

— Я… не…

— Что? Немедля в библиотеку! Этот великан мысли сказал: если в сценарии есть хотя бы один, но — Эпизод, вы понимаете, с большой буквы, то фильм в кармане. Я его вижу… У-у-у, — растопырив ладони, прогудел Антон Ионыч, обратясь на мгновение, как я понял, в летящий самолет. — А остальное, — легко приземлившись, заключил он, — дописать несложно, работы вы, как вижу, не боитесь, не так ли, юный друг? — И в знак расположения Антон Ионыч хлопнул меня по коленке, одновременно бросив взгляд на дверь, в которой переминался вернувшийся ассистент.

— Но ведь сценарий уже… — начал было я, но тут же получил от бесцеремонного редактора пинок ногой под креслом.

— Значит, — поднимаясь вслед за Антоном Ионычем, сказала Ландау, — мы можем с первым вариантом выходить на худсовет?

— Худсовет — это я, — заметил Антон Ионыч.

— Разумеется, — согласилась Оля и потянула сценарий из рук Антона Ионыча, но тот не отдал, сказав:

— Перечту в дороге. За границей, знаете, особенно хорошо думается.

Он снова пожал мне руку, расцеловал Олю в обе щеки, с подмигиванием повторил, что хорошо быть режиссером, — и исчез вместе ассистентом. Обратный путь мы совершали, не торопясь.

— Все отлично, — говорила Оля. — Что же вы там такое сочинили? Не терпится прочитать. Это правда ваш первый сценарий?

— И последний, — отвечал я.

— Пока — последний, — поправила Оля. — Сценарий всегда бывает первым и никогда — последним. Видели такого усатого в нашей комнате?

— Который не хотел ждать Мамаева побоища?

— Побоище, похоже, еще впереди… Так вот, он каждый раз клянется, что пишет последний сценарий и уходит в прозу — и про «Белые снега» он так говорил, а сегодня принес новую заявку… Кстати, у вас с собой паспорт?

— Кажется… а зачем?

— Для договора, ваши данные нужны.

— Не понял, для…

Она поглядела на меня с грустной, почти материнской жалостью:

— Боже, бедный, теперь я вижу, что вам действительно как снег на голову свалился…

Держась за своего редактора как за спасательный круг, я вернулся в комнату № 309, где девушка в очках, как и прежде, но еще яростнее накручивала телефонный диск. Оказалось, что ее зовут Соней и что она тоже редактор, но не организатор, а просто. Пока Оля бегала за бланками, Соня заправила кофеварку. Затем прошла процедура подписания договора, от которой у меня в памяти остались только скверно пишущая Олина ручка и ошеломившая меня сумма, большая часть из которой, правда, мне причиталась только в необозримом будущем.

Кофеварка закипала. Из стола появились три чашечки и сахар. Хозяйничая у низкого столика, девушки вдруг как-то приумолкли и почему-то очень сосредоточились.

Тогда я набрался храбрости и кинулся головою в омут, предложив сбегать.

К приятному удивлению, отговаривать им меня пришлось не очень долго, через десять минут на столе стояли две бутылки шампанского, принесенные из буфета, местонахождение которого мне указали.

Стол несколько видоизменился к моему возвращению: кроме чашек на нем стояли тарелки с печеньем и яблоками; кроме того, за столом сидел незнакомый пожилой мужчина. Дело здесь знали не хуже, чем у нас в институте.

Но, Господи, разве можно было сравнивать! В какое же, товарищи, сравнение могли идти наши пасмурные стены, покрытые плакатами и диаграммами, со здешними, веселенькими, с которых улыбались Барбара Брыльска и Светлана Крючкова! Разве шли в сравнение наши девушки, озабоченные сводками и техотчетами, с моими гостеприимными хозяйками, которые запросто могли сказать «без паники» народному артисту Щеглу? Разве снизошел бы до наших тайных посиделок Василий Васильевич — а между тем среди нас восседал старший редактор, коим оказался пожилой мужчина, Николай Андреевич, с удивительной фамилией Эгалите.

Атмосфера установилась настолько непринужденная, что я уже совершенно не стеснялся спрашивать о том, чего не понимал.

— Ну хорошо, — говорил я, чокаясь с Николаем Андреевичем. — Почему он говорит, а она разевает рот, мне ясно: когда озвучивали Прасковью, Павел был в командировке. Но почему зал облицован абажурами? — И мне объясняли: были неликвидные абажуры, оставшиеся от какой-то сказки, ими и облицевали зал для улучшения акустики.

— Понимаю, — не унимался я. — Тогда скажите, что за человека Антон Ионыч все время приводит в пример? Кто такой Евтихиан Михеев?

Уже знакомый мне морозец скуки пробежал по лицам. Николай Андреевич стал набивать трубку.

— Я что-нибудь не так сказал?..

— Нет, все правильно, — молвила Оля и вздохнула. — Евтихиан.

— Евтихиан Михеев, — сказал, обстоятельно раскуривая трубку, старший редактор, — это теоретик кино, писавший в двадцатые годы…

— Как утверждает Антон Ионыч, — вставила Соня.

— Но это не факт, — добавила Оля.