Первая встреча, последняя встреча... - Валуцкий Владимир Иванович - Страница 90

Великий эпизод

Читателю.

Однажды, лет тридцать назад, мы договорились по телефону с редактором киностудии, что мне пришлют сценарий на отзыв. Однако, когда утром я взял у лифтера оставленную папку, в ней не оказалось никакого сценария, но была довольно потрепанная рукопись. Рукопись я прочел. Она показалась мне написанной человеком, имеющим отношение к кино, литературно не бездарным и, видимо, большим поклонником М.Булгакова. Расспросы и розыски ни к чему не привели, и рукопись осталась у меня невостребованной.

Готовя к печати, я дал ей название (взятое из текста) и убрал очевидные портретные сходства с уважаемыми людьми, совершенно не заслужившими иронии автора.

На улице было пасмурно, на работе — тоскливо.

В два часа, после обеденного перерыва, я отпросился у Василия Васильевича к зубному врачу. Он не поверил, но отпустил.

Дальше было так: выйдя из института, подземным переходом я пересек площадь и поднялся на пятый этаж универмага, где примерил серый, как бы из твида, пиджак. Пиджак мне понравился, но денег все равно не было. В телефонной будке возле универмага я набрал номер, но обнаружил, что у трубки выбит микрофон, и решил вообще сегодня не звонить Наташе.

Тем же подземным переходом я пересек площадь в обратном направлении и сел в автобус, против обыкновения полупустой. Пять остановок я простоял у кассы с двугривенным, ожидая сдачи, — и бросил двугривенный без сдачи уже на своей остановке.

Все эти серые подробности между двумя и тремя часами пасмурного дня 14 октября 1974 года запомнились мне лишь потому, что предшествовали событию, которому суждено было сыграть исключительную роль в моей жизни скромного сотрудника одного из московских НИИ.

Этим событием была телеграмма, ожидавшая меня дома:

«Поручению объединения „Бриг“ прошу позвонить пятнадцатого октября телефону (назван номер) редактор-организатор Ландау».

Я поставил на плиту борщ, достал чистую тарелку, сел и стал размышлять.

Телеграмма озадачила меня своей абсолютной неожиданностью. Я не удивился бы ей два года назад, когда самонадеянно отправил свой сценарий под названием «Десять часов двенадцать минут» на всесоюзный конкурс. Тогда я еще не знал, как много людей в стране пишут киносценарии. Мне разъяснил это с экрана телевизора критик Болгарский через год, когда подводились итоги конкурса. Усталым голосом критик сказал, что жюри пришлось ознакомиться с двумя тысячами опусов, в большинстве своем графоманских. Поскольку в списке премий моя фамилия не фигурировала, я отнес себя к графоманам и успокоился.

Действительно, когда авторитетные люди научно обосновывают отсутствие у тебя таланта, становится как-то спокойнее. Утихает некая маята, возвращаешься на землю.

И все же телеграмма была, несомненно, связана с «Десятью часами». Никаких других точек соприкосновения с кино, если не считать обычной зрительской любви к нему, у меня не было. Правда, я кое-что все же пописывал на досуге, но, во-первых, это не имело отношения к кино, а во-вторых, об этом не знал даже мой друг Савва.

Съев борщ, я позвонил Савве на службу.

— Знаешь что? — выслушав, посоветовал он. — Порви эту телеграмму, выбрось ее и забудь.

— Вот тебе раз, — обиделся я.

— Ты имеешь дело с кино…

— Пока еще не имею.

— И не надо. Там жулик на жулике, — убежденно произнес Савва. — Наверняка обманут ни за грош.

— Так уж ни за грош, — возразил я, чувствуя, что обида не утихает, напротив.

— Ну, за два, — сказал на прощание Савва.

У Саввы вообще была странная неприязнь к кино. Я предполагал, что свою роль в этом сыграл его неудачный роман с одной актрисой, правда, не из кино, а из мюзик-холла. У меня романов с актрисами не было, и мне не хотелось верить предположениям Саввы, особенно сегодня. Я даже подумал: может быть, Савва мне просто завидует?

Все из их лаборатории уже побывали за границей, нефть и газ сейчас модная штука — а Савве не везет ни по службе, ни в любви. Так станешь пессимистом.

Почему же — тем более — не может один раз повезти тридцатилетнему человеку, который никогда и ничего не требовал от жизни и честно жил отпущенным? Не вознаграждение ли это за терпеливость?

Но терпеливость — терпеливостью, а сценарий — сценарием, поэтому разберемся трезво.

Что в нем такого особенного? В сущности, это ведь моя история с Наташей. Там почти ничего не придумано: как встретились, как познакомились; немного о друзьях, о работе. Никакого глубокого конфликта, никаких открытий. Правда, есть там у меня одна сценка, помню, я даже ею гордился; героиня улетает, и город… А впрочем, и это, наверное, где-то уже было.

Нет, серость не вознаграждается. И не надо пестовать в себе гордыню. Чего мне не хватает? Славы? Так об этом и мечтать нечего, не обломится, надо прежде всего родиться тщеславным… Лжетвидового пиджака не хватает? Так я его куплю с получки, и у меня будет маленький праздник.

Каждый рождается для своего, думал я. Должен же кто-то завтра закончить разборку каталогов научно-технической информации и получить у Василия Васильевича новое задание. Без этого жизнь, конечно, не остановится, но слегка притормозит свое поступательное движение. Выходит, и я в ней тоже кое-что значу.

Так я думал и рассуждал вплоть до 12 часов 30 минут 15 октября. В 12.30, вопреки всей логике, я позвонил.

— Кто? — отозвалась девушка, тотчас снявшая трубку. — Кого?.. Можно потише? — Доносился разноголосый гвалт, он смолк. — Кого?.. Можно погромче? Ландау? Я у телефона.

— Я вчера получил от вас телеграмму, — сказал я.

— Это Старыгин? — сразу догадалась девушка, к моему удивлению. — Очень хорошо, что позвонили. Вы не могли бы подъехать через час, лучше минут через сорок? Я вам объясню, в чем дело: Антон Ионыч улетает в Камерун, вернется через две педели, он хотел бы, чтобы встреча состоялась до отлета.

— Понимаю, — вымолвил я, трудно, впрочем, понимая, о чем речь и кто такой, в частности, Антон Ионович.

— Антон Ионович Щегол, режиссер, — тут же догадались на другом конце провода. — Вы наверняка знаете его картины.

Вот так поворот! Мне стало жарко. Про Антона Ионовича повсеместно читали лекции в университетах культуры. Мальчишками мы с Саввой бегали на его «Сына партизана», которого играл незабвенный Коля Огнивцев, обессмертивший свою фамилию ролью Жорки-разведчика (и впоследствии, как рассказывали, под бременем славы спившийся). В пятидесятые годы нашумел проблемный фильм Антона Ионовича «Козерог над Песчаной улицей». Кипели споры. Критики обвиняли Антона Ионовича в уступках чуждой эстетике. Часть картины была черно-белой, часть — в цвете, а часть — в негативе. После этого удивительного взбрыка Антон Ионович поутих и за последние десять лет в доброй своей старой манере экранизировал три романа Писемского. Как же мне было не знать Антона Ионовича Щегла! А Ландау тем временем говорила:

— …как раз сейчас на студии и смотрит материал, а через час уйдет. И было бы очень хорошо, если бы он до худсовета высказал вам свои замечания по сценарию, с тем чтобы, когда он вернется из Камеруна…

— Подождите… — Я переложил взмокшую трубку к другому уху. Я не поспевал мыслями за ее бойкой воркотней. — Послушайте, вы не ошибаетесь?.. Я написал всего один сценарий в жизни, два года назад, на конкурс. Я вообще не сценарист, просто — случайный человек…

Молчание Ландау казалось озадаченным.

— Ваш сценарий называется «Десять часов, двенадцать минут»? — спросила она.

— Так называется, — ответил я, и что-то вдруг шевельнулось и защемило во мне, похожее на нежность к забытому детищу…

— Видите ли, я сама ваш сценарий еще не читала… Но Антон Ионыч… — Рядом вдруг забубнил посторонний голос, Ландау ответила: «Нет, ты не в курсе». — Знаете что, — произнесла она решительно, — нужно, чтобы вы приехали. Обязательно. Сегодня. Я заказываю вам пропуск, договорились?