Родина слонов - Калганов Андрей - Страница 61

Зимой и вообще смеркается быстро, а в лесу особенно. Не успели заметить, как небо померкло.

— Далеко до большака-то? — хмуро спросил Алатор.

— Должны бы прийти, — остановился Степан. Гридя вновь плюхнулся в снег и, блаженно улыбаясь, проговорил:

— Оттого блукаем, что Степан ворона не кончил. Ворон, известное дело, всякой лесной нечисти первый помощник.

— Завтра выберемся, — пообещал Белбородко.

— До завтра нас или волки порвут, или медведь задерет...

— Ш-ш-ш!.. — выпучился варяг, поднимая за шиворот хлопца. — Пошто лесного хозяина поминаешь, беду накликать хочешь? Прав Степан, на ночлег становиться надо. Костры разожжем, зверь к нам и не сунется. Зверь огня-то боится.

— Смотря какой зверь, — хихикнул Гридя и поплелся за товарищами.

Место для ночлега оказалось найти непросто. Вокруг елки сплошной стеной, среди них ночевать ни малейшего желания. И не в том дело, что неуютно — от зверья огненным кругом не отгородиться. С любой стороны прихватить тебя могут.

— Поляну поищем, — высказал общую мысль Степан, — до ночи еще есть время.

Пошли буреломы. Елок поваленных — не продраться. Гридя угодил в яму, спрятавшуюся у заснеженного куста бузины. Насилу вытащили. Слава богу, хлопец ничего себе не сломал, отделался легким испугом.

— А ты бы свалился, — хихикнул парубок, — точно шею бы сломал, уж он бы, — Гридя нацелился пальцем в глаз ворону, но промахнулся, — постарался...

— Лучше бы под ноги смотрел, — огрызнулся Степан.

— Молчу, молчу, а то еще наворожишь, х-ха... Гридя с глотка крепкого потерял всякий страх и вместе с ним уважение к старшим. Потому и получил хороший подзатыльник.

Не то чтобы им удалось найти поляну — проплешина, шагов десять в диаметре, корягами заваленная. Но и тому были рады — на безрыбье и рак рыба. Наскоро разгребли завал. Степан принялся сооружать шалаш. Срубил мечом несколько тонких березок, очистил от ветвей и, воткнув жерди в снег, чтобы получилась своеобразная пирамида, забросал лапником. Навалил того же лапника вместо подстилки, чтобы спать было не так холодно и, осмотрев детище, остался вполне доволен.

Тем временем Алатор развел костерок. От первого занялся второй, от второго — третий, от третьего — четвертый... И вот шалаш опоясало огненное кольцо.

Наскоро перекусив сушеной дичиной, которой разжились у татей, Степан с Гридей залезли в шалаш и тут же захрапели. Алатор же, выполняя уговор, остался следить за огнем. В полночь его сменит Степан, а Гридя примет вахту под утро.

Увы, отдых оказался недолгим. Затрещал валежник, послышалось сперва недовольное ворчание, а затем рев. В чаще ворочалось что-то большое, голодное и весьма недружелюбное. Рычало, топталось по сучьям, драло когтями кору.

Алатор бросился в шалаш, затряс Степана.

— Ну что, опять про Лиска узнать чего хочешь? — протер глаза Белбородко. — Беспокойным ты стал, варяг.

— Ш-ш-ш... Хозяин пожаловал.

Степан нехотя вылез из шалаша. Падал снежок, под тулупчик залезал ядреный морозец. Белбородко поежился.

— Медведь, что ли? Он же на огонь не пойдет.

— Ш-ш-ш... Не произноси имени хозяина. — Алатор вновь принялся плевать через плечо. — На огонь он и впрямь не отважится, только не будем же мы веки вечные костры жечь да на поляне сидеть, как с места тронемся, он и набросится.

— Ну, попрет, так прикончим. Мечи-то на что?

— Он ведь на месте стоять не будет, даром здоровенный, как кряж столетний. Накинется, ты и замахнуться-то не успеешь. А мечом его или ножом тыкать, лучше самому зарезаться. Разозлишь только. Он в берлогу тебя утащит за обиду и нутро из тебя тянуть начнет да на лапу наматывать... Да и ладно бы простой это косолапый был, а ведь не простой он. Леший это. Видать, не по нраву ему пришлись, вот и вылез. Эх, зря ты Гридьку не послушался.

«Святые угодники, — промелькнуло у Степана, — здоровенный же мужик, а в сказки верит».

Медведь высунул морду из чащобы, махнул лапой в сторону ближайшего костра и рыкнул. С ветки упала снежная шапка.

— Ну и что ты предлагаешь?

Алатор наклонился к самому уху Степана:

— Помнишь, у Дубровки...

— Чего у Дубровки-то?

— Да тише ты, чтобы не услышал, не приведи Перун. У тебя же вроде покровителем дух-медведь. Вот пусть и заступится.

— Его еще вызвать надо.

Алатор немного подумал и мрачно покачал головой:

— И не проси, лютого корня тебе не дам... Лучше пусть сожрет меня. Слушай, а может, Гридьку ему отдать? — вдруг осенило варяга. — Это ж он всполошил хозяина. Помнишь, в яму провалился? Там еще дерево вывороченное лежало. Лежка это была. На зиму косолапый устроился, лапу, небось, сосал, а Гридька его разбудил. Вот пусть его косолапый и слопает.

Разумеется, никого в жертву они не принесут. Да и особого повода для беспокойства Степан не видел. Медведь на человека от нечего делать не бросается. Только если разозлить его очень. А уж если человек с огнем дружен, то и вовсе мишка связываться не станет. Поглядит, поглядит, да и уберется подобру-поздорову. Наверняка к утру косолапого и след простынет.

— Да с чего ты взял, что медведь там сидел?

— Чую, — веско сказал варяг.

— Я заклинание одно верное знаю, поворожу, он и отстанет. Не нужно и духа-помощника вызывать, и Гридьку отдавать на растерзание.

Чтобы успокоить варяга, Степан забубнил ахинею, как это всегда делал, обрабатывая клиента, пришедшего за чудом. Эх Питер, Питер... Славные были времена.

Здесь важно не «что», а «как». Белбородко для пущей убедительности выхватил из костра головню и принялся творить оной крестные знамения, выдавая их за знаки огня. Степан шептал неторопливо, вдумчиво, словно впечатывал слова в голову варягу:

— Как войду в избушку, лапой срубленную, избушку невысокую, посреди леса стоящую, как отомкну дверь дубовую, дверь тяжелую на петлях скрипучих, петлях, дегтем добрым не смазанных, как войду в горницу, поклонюсь отцу, матери — медведю с медведихой, сяду я за стол, на широку лавку сяду, медка из сот полновесных отведаю да скажу: «Ой ты матушка, батюшка, ой да медведь с медведихой, вы признали мя, сыночка младшенького, вы пригрели-обогрели мя, медком попотчевали, поклон вам низкий, отец с матерью...» Поклонюся отцу, матери — медведю с медведихой, благо-дар тебе, медведиха-матушка, — кадка с ягодами мочеными, и тебе благодар, медведь-батюшка, — рыбка свежая. Ой да признали мя, приветили, мать-медведиха, медведь-батюшка... Ой да не загрызли мя, колдуна злобного не потешили. Тот колдун изловил мя, медвежоночка, во силки натужные. Ой да во силки крепкие. Тот колдун неволил мя семь лет долгих, семь лет горестных. В человека оборотил, в клетку посадил. Ой да вышел срок у мя служения, отпустил мя колдун, чтоб потешиться. Думал, вернусь к отцу, матери, медведю с медведихой, а и порвут-то мя отец с матерью, будто вороги набросятся. А не вышло у каверзника, не выгорело. Вот тебе сказ мой, Михайло Потапыч, сказ про брата твоего единокровного. Что же ты не признал-то меня, когти точишь. Что ж ты рыком рычишь, на кровинку родную покушаешься. Ты признай мя, Михайло Потапыч, брата твоего единокровного, не печаль матушку-медведиху да медведя-батюшку, ты признай товарищей моих, они ж тебе племяшечки. Не губи нас, Михайло Потапыч, как не сгубили мя медведиха-матушка да медведь-батюшка. А что верно слово мое, ключ знает, а что верно слово мое — ветер воет. А ослушаться его не можно, потому крепко слово мое, как бел-горюч камень. А кто супротив пойдет — смерть себе сыщет. А зла причинить нам не можно, слово мое верное, нерушимое. Чур мя, чур на все стороны.

Медведь заворочался в буреломе, рыкнул для порядку и ломанулся прочь.

— Кажись, убрался, — благоговейно прошептал Алатор.

— Верное заклинание, — подытожил Степан, — слышал же, чего я ему сказал — чтобы признал нас. Шел бы ты спать, приятель, а я покараулю.