Где нет княжон невинных - Баневич Артур - Страница 96

— Ленда…

— Тише. Я накапливаю аргументы. Не двигайся.

Он не смотрел, и только это получилось у него легко. Раскрывать глаза было рискованно: им почти все время угрожали если не губы, то волосы или пальцы. Честно говоря, пальцы больше всего. Нелегко лежать рядом с мужчиной и касаться его по возможности большей поверхностью тела, не задевая при этом опоясывающим бедра металлом и наконец…

Как там было?

Ага. Снятие груза с мужских плеч.

Потому что она делала именно это. Так вот, попросту. Не слишком быстро и не медленно, нежно и одновременно решительно. Так…

Профессионально?

Махрусе сладчайший, он не хотел так думать об этом. В «Розовом кролике» она лишь присматривала за порядком. Конечно, могла невольно посмотреть, хоть сама никогда…

Всему виною тот князь. Долгое общение, времени у нее было…

И хорошо. Он застыл, почувствовав ее руку между бедрами. Но именно там… Хорошо, что давным-давно, в другой жизни, другой Ленде встретился прекрасный князь на белом коне. И работа у мамы Дюннэ. Хорошо, что она не была наивной, совершенно зеленой девчонкой. Если б он взглянул, то наверняка не заметил бы легкого смущения в ее взгляде. Тихой претензии, что так медленно…

Но он не смотрел. В частности, и поэтому. Она запретила ему смотреть, и это была основная причина. Однако где-то глубоко под слоями тающего остолбенения и нараставшего блаженства таился маленький, придушенный клубочек страха.

Он боялся, что его постигнет разочарование. К боли и огорчению он был готов больше, их избежать невозможно. Но до той чертовой мойни ему не приходило в голову, что дело может принять такой оборот. Что только прикосновения ее руки, только того, что она выдала свои намерения, даже лишь подозрения — недостаточно, и Ленде, женщине, которую он видел в снах, о которой мечтал, придется целую бусинку…

А может, дольше? Господи…

Никогда еще вкус ее поцелуев не был таким изумительным. И вовсе не из-за того, что проделывала ее рука там, внизу. Не потому, что он чувствовал, как его покалывают твердые сосочки ее грудей, а ступня ласкает его лодыжку. Какое-то время гораздо больше значила спонтанность ее изголодавшихся губ. Разочаровавшиеся женщины так не целуют.

Он возвращал поцелуи, свободной рукой отвечал на ласку, блуждая пальцами по ее телу. Он был осторожен. Чувствительные пальцы чародея нащупали длинный шрам, идущий от правой груди под мышку, и отступили. Удар пришелся ниже, и Ленда могла позволить себе даже очень смелое декольте, но наверняка не хотела с первого же раза показывать ему армейские памятки. Ну и был пояс. Металлическая дрянь, о которой он должен был забыть. Она наверняка знала, что это невозможно, но он уважал ее отчаянную попытку спасти иллюзию и соглашался платить свою долю цены.

Какое-то время было почти хорошо. Несколько мгновений. Он даже успел вспотеть от страха. Время — как всегда, когда она была слишком близко к нему, у него началась странная икота, — бежало и быстрее, и медленнее. Но оно бежало и с жестоким равнодушием текущей реки несло в себе неизбежное.

Рука Ленды долго не признавала себя проигравшей, не хотела принять поражения. Не совсем окончательного, потому что предчувствие не до конца парализовало Дебрена, и все ускоряющиеся, под конец почти грубые движения вызывали не только боль, но и приносили определенные результаты. Возможно, если б, несмотря ни на что, она выдержала, приняла это как положено обычной девушке из «Розового кролика»… Он начал наконец выкарабкиваться из глубочайшего болота паники. Почти вспомнил все заклинания, которыми пользуются пожилые чародеи в подобных ситуациях, и почти поверил, что успеет предотвратить катастрофу. Если б она была более опытна — или совсем неопытна — и еще несколько бусинок продолжала делать то, что делала, зная, что так делать следует, либо не зная, что это не всегда приводит к желаемому результату; если бы он повел себя чуть умнее — перевернул ее на спину, прильнул губами к ее груди, отвлек ее внимание от этой чертовой мужескости внизу…

Но она была такая, какая была, а он все испортил и принялся болтать, вместо того, чтобы целовать и чаровать.

— Ленда, на той лавке… Я как юнец, знаю, но меня так зверски проняло… А я уже не молокосос и так вот сразу не могу… Подожди, это никак не связано с тобой… Я сейчас… Я люблю тебя, княжна. Ты же знаешь, что… Именно поэтому на той лавке…

Заклинание было местное, ему пришлось убрать руку с ее груди, затолкать под перину, туда, где была и ее рука. Та, смелая. Их пальцы встретились. И рука Ленды отстранилась. Только тогда он понял, что она замерла уже немного раньше. Но он слишком спешил, чтобы делать выводы.

Потому что — несмотря ни на что — было сладостно.

Особенно когда она это прошептала.

Он так никогда и не понял, какие слова сделали свое дело. Насыщенные магией, которые он твердил про себя, или обыкновенные — ее. Слишком быстро он уплыл в небытие.

Ее не было. Кажется, давно: на ее стороне ложа белье остыло. Подушка исчезла. Дебрен, еще не вполне проснувшийся, а может, только прячущийся от себя под маской непонимания, заглянул под перину. Подушки не было. Следов Ленды, которые подсказали бы первые ассоциации, тоже, конечно, не оказалось.

На мгновение у него замерло сердце. Она, видимо, открывала ставни, чтобы подбросить топливо в грулль, потому что с левой стороны сочился серый, с другой — красноватой свет… В комнате стоял полумрак, и в этом полумраке темные пятна крови четко выделялись на белой простыне.

Он в душе обозвал себя сентиментальным — и извращенным — дураком. Она ему снилась, да, во сне он делал такое, что приличному махрусианину даже и не привидится, но, пытаясь отыскать кровь здесь и сейчас, он повел себя по-идиотски. Он ее, собственно, не тронул, а сама она… Конечно, это их первая совместная ночь в постели. Конечно, ложась, оба они думали не о сне. Но потом он все испортил. Показал себя глупцом, а в результате, заглядывая под перину, как это делал двести лет назад Претокар, оказывался глупцом в кубе.

Не было девственной крови любимой. Была засохшая кровь Збрхла. И серые пятна внизу. Ленда, как и бельницкая княжна, не забивала себе голову мытьем ног. Он усмехнулся, хоть ему было ничуть не смешно.

Одевался он не спеша, уставившись на висящее на крючке синее платье. Пробовал собраться с мыслями, сложить в единое целое несколько первых слов, которыми ее встретит, ну и понять, как долго спал. Все кончилось тем, что он просто оделся. Ленда была слишком непредсказуемой, а за окном шел снег. Серость с таким же успехом могла быть вестником рассвета, как и полудня. Без клепсидры — ни шагу.

Именно поэтому он спустился вниз. Но первый взгляд остановил не на клепсидре. Он стоял на повороте лестницы добрую бусинку, не в силах отвести глаз от того, что было рядом с камельком: стола, покрытого роскошной скатертью, и женщины, которая, как пристало вести себя у скатерти такого класса, уснула с бутылью в руке. Ну и разумеется, от Йежина.

Лицо трактирщика было накрыто полотном.

Что-то пошевелилось. Дроп. Он поглядывал в щель. Дебрен спустился с лестницы и подошел к Петунке. Она не заткнула бутыль пробкой, но сильный запах водки шел не от бутылки, поэтому, особо не осторожничая, он взял сосуд из женских пальцев. Сказать, что они со Збрхлом оставили слишком много, было нельзя, но все же на донышке еще побулькивало. Он сделал солидный глоток.

— О, Дебрен. — Збрхл пошевелился, сел верхом на лавку, протер кулаком глаза. Он, как никогда, напомнил магуну очнувшегося после спячки медведя. В данный момент грустного. Вероятно, из-за этой грусти от него несло пивом сильнее обычного. — Молчи. Я сам знаю, что ей нельзя. Но я не мог…

Дебрен взвесил бутыль в руке.

— Вижу, — буркнул он. — Давно?..

— Кажется, не очень. — Збрхл глянул на покрытое полотном тело, скорее напоминающее снежный сугроб, нежели лежащего человека. — Когда Ленда спускалась, он еще был жив. Но если ты спрашиваешь о Петунке… Она дорвалась до бутыли, как только вы пошли спать.