Вместе с Россией - Иванов Егор - Страница 56

«Ага! Ты хочешь, чтобы твои датские родственники сторожили все выходы в Балтийское море и не пускали туда чужие военные флоты!..» — догадывается посол.

— Кроме того, следовало бы между Пруссией и Голландией возродить маленькое германское государство — Ганновер, сделав его королем кого-либо из симпатизирующих союзникам германских принцев…

— Ваше величество, но все германские принцы сейчас командуют армиями Вильгельма! — возмущается Палеолог.

— Я имею в виду других принцев, кто находится сейчас на русской службе, — открывает свои тайные планы Николай.

Посол вспоминает, что действительно при русском дворе обретается масса всяких Ольденбургских, Баттенбергских и других князей. Он поражается хитрости царя, который уже сейчас продумал этот сложный вопрос: послевоенное деление Европы и за Рейнские провинции хочет создания полувассального от России государства в самом центре Западной Европы.

«Неужели он все-таки умен, этот Романов? — со страхом думает посол. — Может быть, все мои информаторы от ненависти к нему неправильно оценивают его умственный потенциал и считают его упрямым и недалеким человеком?.. А ведь если Россия самостоятельно одержит победу в этой войне, или хотя бы раньше нас разгромит Германию и войдет в Берлин, нам трудно будет отказывать в ее претензиях! — приходит на ум Палеологу. — Воистину прав Пуанкаре в стремлении ослабить эту империю и не дать ей одержать скорую победу!..»

— Ваше величество, означает ли все сказанное, что вы хотите полного конца Германской империи? — задает вслух свой очередной вопрос посол. — В том виде, в каком ее создали и куда ее направили Гогенцоллерны, эта империя устремлена против Франции. Я не буду защищать ее, но… — посол на этом останавливается. Мысленно же он продолжает: «не станет ли слишком сильной для Европы империя Российская?»

Царь, кажется, улавливает не высказанный Палеологом вопрос.

— Мы должны заботиться о нашем союзе и после войны. Великое дело, которое совершат ваша и наша армии, может остаться прочным лишь тогда, когда мы сами будем сплоченными и едиными…

«Вот демон! — думает посол. — Куда повернул! На сплочение после войны! Как будто знает, что Англия и мы только и ждем конца войны, чтобы отобрать у России все, на что она зарится! Нет, положительно он умен, Николай Романов!..»

Посла пугает не только открывшаяся вдруг политическая прозорливость русского императора, тем более, похоже, это собственные мысли Николая — Сазонов не осмелился бы на подобные рассуждения, не зная точки зрения французов и англичан. Никто другой из окружения царя, в том числе и императрица, также не способны к столь долговременному плану. Значит, император сам сформулировал цели своей политики в Европе, и, надо сказать, довольно основательно, — к такому выводу приходит Палеолог. Об этом он решает проинформировать особым шифром лично президента республики.

Кабинетные часы мелодично отзванивают семь вечера.

— О! Я, наверное, вас утомил, дорогой посол? — любезно спрашивает государь.

Палеолог понимает, что ему вежливо намекнули о конце аудиенции. Он встает со своего кресла, в котором так и не шелохнулся два с половиной часа.

— Я был счастлив повидать ваше величество! — раскланивается Палеолог.

— Я тоже очень рад поговорить с вами, мой дорогой посол, — улыбается ему сквозь усы Николай.

Но Палеолог не может уйти, прежде чем не задаст еще один вопрос, с которым он начинает и заканчивает каждый день в Петербурге.

— Ваше величество! — обращается он к царю. — Позвольте на ходу спросить вас о том, как идут дела на фронте и когда ваши доблестные войска начнут новое наступление на германцев?

— Сейчас в Польше идет ожесточенное сражение, — говорит царь, провожая посла до дверей. — Германцы пытаются прорвать наш фронт, а великий князь не позволяет им этого. Он пишет мне, что скоро надеется сам перейти в наступление… Он по-прежнему занят единственной мыслью — как можно скорее начать поход на Берлин…

— И что же? — несколько неучтиво прерывает Палеолог.

Настроение царя неуловимо меняется. Он уже не так любезен и очарователен, как несколько минут назад.

— Трудно сказать сейчас, где нам удастся пробить себе дорогу на Берлин… — раздумчиво говорит он. — Будет ли это севернее Карпат или в районе Познани? А может быть, и севернее Познани… Многое будет зависеть от сражения, которое начинается сейчас между Краковом и Лодзью…

Прощайте, мой дорогой посол! Поверьте, я искренне рад так откровенно переговорить с вами не только о сегодняшнем, но и о завтрашнем дне!..

Палеолог изображает на своем лице гримасу сожаления, смешанного с восторгом и надеждой вновь в скором времени лицезреть его императорское величество. Затем он мчится в посольство, чтобы по горячим следам продиктовать секретарям беседу с императором.

44. Кобленц, декабрь 1914 года

В тихий милый Кобленц к рождеству собиралась вся семья доброго «папы Вильгельма», как это принято в истинных германских семействах. Прибыла императрица, которую супруг в грош не ставил и на которую позволял себе повышать голос в присутствии посторонних. Вместе с ней в одном литерном поезде приехала принцесса Цецилия, единственная и любимая дочь императора.

Примчались принцы — пять крепышей в военной форме, с ярко-красным румянцем на щеках, веселые и беззаботные, как и положено в молодости.

Прибыл главнокомандующий военно-морскими силами принц Генрих Прусский, брат императора.

Последним, буквально за два часа до начала мессы в сочельник, когда «папа Вильгельм» начинал уже злиться из-за его отсутствия, явился кронпринц Вильгельм, тридцатидвухлетний командующий 5-й армией. Кронпринц, разумеется, мог бы быть вовремя. Диденхофен, где стоял его штаб, всего в паре сотен километров от Кобленца. Однако старший сын и наследник императора хотел показать независимость и занятость фронтовыми делами. К тому же он не питал особых родственных чувств, и ему платили тем же.

Короли и императоры никогда не любили тех, кто наследовал их корону и власть, даже если это и были родные дети — плоть от плоти и кровь от крови. В свою очередь, и наследники не могли дождаться естественного свершения событий и иногда подгоняли их каплей яда или иным искусственным путем. Правда, так бывало в средние века, а в просвещенный двадцатый отцы и сыновья, дядья и племянники из-за корон уже не душили и не травили друг друга. Они сохраняли видимость добрых отношений.

Первенец Вильгельма Гогенцоллерна, увы, не имел царственного вида и осанки. Это был узкогрудый и сутуловатый молодой человек, довольно хрупкий на вид, с худощавой физиономией, похожей на лисью. Кронпринц не производил на окружающих впечатления умного и проницательного деятеля. Скорее наоборот, его считали довольно заурядным парнем, любителем дешевых политических эффектов и громких демонстративных заявлений. Но надо отдать ему должное, престолонаследник Вильгельма II всерьез готовился стать повелителем Германии и всего мира.

Он примчался в Кобленц в забрызганном грязью автомобиле, в походной форме. На груди его гордо болтались Железные кресты 1-го и 2-го классов, полученные им от императора за победы над французами в пограничном сражении. Его прислуга и свита прибыли чуть раньше и с большим комфортом в специальном поезде.

Праздничный ужин после мессы был накрыт в парадной зале королевского дворца, перед камином, в котором горели огромные дубовые бревна. В соседнем зале стояла богато украшенная елка, под которой Христос-дитя уже разложил свои подарки всем членам семейства. Баварское пиво оросило начало ужина — целиком зажаренного кабана, рейнские вина — его середину: полсотни сортов ароматных колбас и паштетов. Трапезу завершили французские коньяки, которых доблестная германская армия уже достаточно набрала в брошенных французами при отступлении шато.

Как водится, мужчины после ужина удалились поболтать за глотком коньяка и сигарой, дамы остались за столом пригубить ликеры, от которых сон делается спокойнее, а лицо розовее.