Вместе с Россией - Иванов Егор - Страница 50

В темноте подошла и заняла позиции правее 6-й 4-я батарея. Весь дивизион оказался в сборе.

Мезенцев приказал соорудить в полуверсте от позиций ложную батарею из бревен и тележных колес. Ночью на это место откатили две пушки и выпустили из них дюжину снарядов по позициям тяжелой германской артиллерии. Германцы встрепенулись и ответили на огонь. Они явно засекли вспышки выстрелов и готовились поутру разгромить дерзких русских.

Ночь прошла спокойно. Пощелкивали лишь одиночные винтовочные выстрелы часовых. Артиллеристы Мезенцева, выставив охранение, отужинали, и, сморенные усталостью, мгновенно заснули, кто где смог притулиться.

Ночная прохлада освежила подполковника. Обстрелянный в молодости на японской войне, он совершенно не волновался. Он тоже сразу уснул, заказав себе с рассветом быть на ногах. Снов он не видел, несколько часов промелькнули, словно один миг. Подполковник уже бодрствовал, когда первые лучи солнца засветили небо в тылу русских позиций.

Неприятель словно ждал этого момента — загрохотала германская артиллерия.

Русская пехота ожидала противника в неглубоких окопах. Сплошной сыпучий песок не давал возможности отрыть полный профиль траншей, хотя старослужащие солдаты старательно вязали из прутьев плетни и пытались остановить ими утекающий из-под лопаток грунт. Свист и шипение пуль, грохот разрывающихся бризантных шрапнелей германцев заставлял каждого съежиться в своей лунке, сжаться, чтобы занять как можно меньше места на этой грешной земле в надежде, что авось шальная пуля его не достанет.

Пушки дивизиона стреляли так, что начала лопаться краска на стволах. Удалась и хитрость Мезенцева — первые два часа неприятель палил из тяжелых орудий по ложным позициям, разбивая в щепы фальшивые пушки. Но вот германцы пристреляли русские позиции, и все чаще на месте окопов поднимались в воздух черные султаны взрывов. В пехоте огонь был так плотен, что были выбиты почти все офицеры, солдаты стали медленно отступать за боевые порядки своей артиллерии. Три батареи очутились на самом переднем крае.

Вдали появились германские цепи. Огонь неприятельской артиллерии усилился. Бомбы гаубиц словно огромными молотами били по земле, застилая ее черным дымом и тучами песка. Песок мешался с едким потом, проникал под гимнастерки, вызывал нестерпимый зуд.

Осколки тяжелых снарядов и бризантных гранат поразили уже некоторых батарейцев. Остальные работали с ожесточением, заменяя выбывших товарищей.

По всем уставам и канонам войны командиры трех русских батарей, очутившихся без прикрытия пехоты, уже давно имели право отойти. Но дивизион, прикрывавший отход своей пехоты, явно жертвовал собой ради спасения остальных. И командиры и солдаты выполняли свой воинский долг. Даже легкораненые оставались на батареях, посильно помогая товарищам.

Мезенцев начал нервничать. В мощный цейсовский бинокль он видел со своего наблюдательного пункта, как из леса, видневшегося за серой лентой шоссе, вышли новые серо-зеленые цепи. Ветер доносил треск прусских барабанов, визгливые трели дудок.

— Беглый огонь прямой наводкой, трубка на картечь! — скомандовал командир батареи, когда серая масса солдат, словно перебродившее тесто, вылилась на шоссе.

Шоссейная дорога заволоклась дымом. Огонь и грохот царили в клубах этого дыма. Когда он рассеялся, страшная картина предстала перед артиллеристами — шоссе было завалено трупами и ранеными.

Мезенцев перекрестился, хотя и не был религиозен: ужас от содеянного душегубства и одновременно торжество захлестнули его — атака врага отбита. Бой вызвал обострение всех его чувств. Инстинктом обстрелянного артиллериста он угадывал, какого калибра и куда летит снаряд противника. С радостью он видел, что и батарейцы не испытывали страха, а споро делали свое дело.

…Снова и снова вопили дудки германских фельдфебелей, снова и снова тишина поля и глухой топот пехоты врага сменялись грохотом разрывов. Русские батареи перемалывали пехоту, пока германское командование не опомнилось и не обрушило на артиллеристов губительный огонь своих тяжелых пушек и гаубиц. Под его прикрытием германская пехота стала обходить справа 4-ю батарею.

Вот уже затрещали немецкие пулеметы в тылу соседей… 4-я батарея умолкла. Батарейцы Мезенцева поняли: батарея погибла.

Бородатые лица артиллеристов посуровели — гибель надвигалась и на них серо-зеленой лавиной.

Гаубицы неприятеля ожесточенно кидали бомбу за бомбой на позиции упрямой русской артиллерии.

Против 5-й и 6-й батарей германцы приблизились до дистанции в 500-600 шагов. Серо-зеленые фигуры залегли, почти сливаясь с землей, и ожесточенно стреляли по русским. Огонь пушек Мезенцева становился все реже и реже — иссякал боезапас.

Немцы прекратили артиллерийский огонь, боясь поразить своих, но ввели в дело пулеметы.

5-й батарее удалось отойти. Передки 6-й были разбиты, и артиллеристы приготовились к худшему. Орудия выпустили по последнему снаряду. Командир приказал готовить кинжалы и револьверы. Серо-зеленые фигуры поднялись в полный рост и устремились на русских. Уже можно было различать перекошенные от ярости морды.

И тут свершилось чудо. С гиканьем и свистом, на полном карьере примчались передки 5-й батареи. Мигом подхватили они трехдюймовки Мезенцева, оставшихся в живых артиллеристов и таким же карьером умчались буквально из-под носа опешивших немцев.

Только один пулемет послал шальную очередь вслед русским. Мезенцева словно кто-то толкнул в спину. Боли он не почувствовал, но стал медленно падать вперед. Если бы расторопный ездовой не подхватил его, тяжело раненный подполковник мог погибнуть под колесами.

…Мезенцев очнулся от тряски в санитарной фуре. Под брезентом, натянутым на дуги, было полутемно. Рядом стонал раненый пехотный штабс-капитан.

— Ожили его высокоблагородие… — сказал кому-то возница, заметив, что Мезенцев пошевелился и открыл глаза. Немедленно из-за брезента высунулась голова денщика Семена. Оказалось, он сопровождал верхом санитарный фургон, после того как санитар перевязал раны подполковника и отправил его в лазарет.

— Как германцы? Отбиты? — прошептал Мезенцев.

Семен скорее угадал, чем услышал, вопрос командира и громко, почти крича от радости, что Мезенцев жив, ответил:

— Так точно! Герман дальше не пошел!.. Положили мы шрапнелькой супостата!..

Мезенцев откинулся на сене, устилавшем дно фуры, стараясь найти положение, при котором меньше бы ныла спина. Он еще не знал, что ранен серьезно и на много месяцев выбыл из строя. Не знал он также, что за этот бой будет награжден золотым оружием.

Уже в госпитале ему рассказали, что немцы проиграли первое большое сражение — под Гумбиненом. Никто еще — в русских и германских штабах — не подозревал, что это поражение скажется затем на всей кампании 1914 года на обоих фронтах — Восточном и Западном. Мезенцева радовало, что победе этой помог и мастерский огонь его батареи, геройская храбрость его артиллеристов.

40. Кобленц, август 1914 года

15 августа, когда развертывание германских армий согласно мобилизационному плану завершилось, Большой Генеральный штаб переехал из Берлина поближе к фронту, в рейнский городишко Кобленц в ста километрах от франко-германской границы.

Император Вильгельм возложил на себя верховное командование войсками. Начальником штаба, а фактически главнокомандующим стал Хельмут Мольтке. Это был не тот активный, энергичный военачальник, который готовил германскую армию к победе по «Плану Шлиффена». Споры с Вильгельмом в конце июля, когда император захотел вдруг изменить план войны и повернуть германские корпуса на Россию, вместо того чтобы ударить по Бельгии, произвели надлом в душе генерала.

«Печальный Юлиус», как шутливо называл Мольтке император, сделался еще печальнее. Его угнетало буквально все — и то, что бельгийцы оказали германской армии жесточайшее сопротивление, совершенно не бравшееся в расчет «Планом Шлиффена», и то, что происходили задержки в графике движения войск через Бельгию, и атаки французов в Лотарингии, и первые схватки с русскими, которые оканчивались отнюдь не победой доблестных пруссаков.