Вместе с Россией - Иванов Егор - Страница 38

«Вот оно, предъявление ультиматума, — удовлетворенно подумал министр. — Ура, Вильгельм решил стать виновником войны!»

— Приглашайте посла! — приказал Сазонов.

Граф Пурталес появился тотчас, словно стоял за дверью. Он почти бегом приблизился к столу министра. Обычно подтянутый и благообразный, с белесыми кроткими глазами, милой улыбкой, полускрытой в седой бородке клинышком и аккуратно подстриженных усах, с нимбом седых волос на полулысой продолговатой голове, граф теперь хочет изобразить гнев и возмущение, полагающиеся ему по сценарию, присланному из Берлина вместе с текстом ультиматума. Но ему плохо удается это, поскольку он всегда искренне и сердечно дружил с Сазоновым, с петербургским светом, где его любили и уважали.

Его «грозный» вид скорее похож на растерянность, в глазах посла стоят слезы, но он пытается говорить твердым голосом.

— Господин министр! — заявляет он. — Я уполномочен моим правительством потребовать от России прекращения всех ее мобилизационных мер как на германской, так и на австро-венгерской границе!.. Если российская мобилизация не будет прервана, то вся германская армия мобилизуется!..

Посол подчеркнуто смотрит на часы. На них — половина двенадцатого.

— Срок истекает ровно через двенадцать часов!

Как будто свалив тяжелую ношу, посол преображается. Из напыщенного, играющего в твердость посланника Германской империи он превращается в растерянного и жалкого старика.

— Согласитесь на демобилизацию! Согласитесь на демобилизацию! Согласитесь на демобилизацию!.. — бормочет он дребезжащим от волнения голосом и умоляюще смотрит на Сазонова.

Сазонов, которого перед приходом посла почти одолела нервная дрожь, теперь совершенно успокоился. Он твердо отвечает графу Пурталесу:

— Господин министр! Я могу лишь подтвердить то, что сказал вам сегодня его величество император Николай Второй. Пока останется хоть один шанс на предотвращение войны, пока могут быть продолжены переговоры с Австрией — Россия не будет нападать. Однако нам технически невозможно демобилизовать армию, не расстраивая всю военную организацию. Законность этого соображения не может оспаривать даже ваш Генштаб!..

Пурталес делает жест отчаяния.

— Согласитесь на демобилизацию! — как заклятие произносит он.

Сазонов холодно смотрит на посла. Пурталес поворачивается и шаркающей походкой слабого человека уходит.

28. Вена, июль 1914 года

…Вена еще веселилась. Только на Бургринге, в районе императорского дворца Хофбург собирались патриотические демонстрации по преимуществу из студентов и господ особого пошиба в котелках, которые явно смахивали на полицейских агентов.

Полны были рестораны и кафе, кондитерские и пивоварни, винные подвальчики и открытые кофейни в парках. Единственно, что отличало Вену тех предвоенных дней от обычной, мирной столицы, — это особое почтение к офицерам. Господам в военной форме подчеркнуто вежливо уступали дорогу господа в штатском, дамы бросали на них особенно нежные взгляды… Словом, офицерство процветало, как никогда ранее.

Соколов стал на постой в отеле «Вандль» на Петерсплатц, в самом центре Внутреннего города. Как и предписано правилами, он сдал портье свой паспорт и получил от него расписку, в которой было назначено лично явиться в императорскую и королевскую полицейскую дирекцию, Шпенглергассе, No 564, в течение 24 часов за видом на жительство.

«Вот тебе и первая проверка!» — подумал Алексей. На всякий случай он привел в порядок сафьяновые футляры, в которых лежали дюжины часов. Они должны были подкрепить при негласном обыске версию о швейцарском коммивояжере, который лечился в Карлсбаде, а затем решил немного подработать в империи. На всякий случай он не стал искать связи с Гавличеком в первый же день своего пребывания в Вене, а отложил это до тех пор, пока не закончатся проверки гласные и негласные. А что будут и негласные — полковник не сомневался. Он хорошо знал коварство и рвение Максимилиана Ронге, возглавившего Эвиденцбюро после Урбанского. «Макс не упустит случая присмотреть за новым иностранцем в разгар международного кризиса», — думал Алексей.

Так оно и вышло. Хотя Соколов благополучно получил в полиции свой вид на жительство сроком действия в шесть недель, но ловушки, которые он поставил в своем багаже, сообщили ему, что вещи тщательно перерывались. Из-за этого открытия ему еще несколько дней пришлось изображать из себя настоящего коммивояжера, посещать оптовые фирмы, торговавшие часами, часовые лавки, часовых дел мастеров, чтобы выяснить конъюнктуру, предварительно «договориться» о возможных поставках и условиях.

На венских улицах «часовщик Ланг» чрезвычайно осторожно проверял, нет ли за ним слежки, дважды ее обнаруживал и тогда утраивал свою осторожность. Наконец, лишь когда пару дней подряд он не замечал за собой наружного наблюдения, рискнул бросить открытку с условным текстом полковнику Гавличеку на его домашний адрес. Алексей вызвал его на встречу в знакомое местечко у вершины Холма Константина в парке Пратер.

Гавличек пришел на встречу очень взволнованный.

— Завтра мы начнем бомбардировку Белграда из тяжелых орудий… — сказал он Соколову вместо приветствия, хотя они давным-давно не виделись.

— Значит, начинается большая война!.. — ответил ему Алексей. — Мне надо с тобой о многом поговорить! Каким временем ты располагаешь?

— Сегодня — четвертью часа… — озабоченно посмотрел на часы Гавличек. — Ведь завтра начинается война, притом с нападения нашей армии на слабых сербов. Это будет прелюдия к общеевропейскому столкновению… Конрад фон Гетцендорф уговорил престарелого императора. Тот наконец дал согласие… Гораздо хуже для Конрада складывается положение в Венгрии: граф Тисса, хотя формально и согласился с необходимостью выступать в поход, но не отдал об этом приказа. Из-за этого я сегодня должен выехать в Будапешт и вести переговоры с командованием Гонведа о совместных действиях… Ближайшие дни мне придется пробыть в Будапеште.

Видя огорченное лицо Соколова и понимая, что подробный разговор крайне необходим и ему, Гавличек поразмыслил и с надеждой сказал:

— Послушай, Алекс! Может быть, ты сочтешь возможным выехать в Будапешт, и мы там без помех переговорим?.. Я имею в виду, что контрразведка мадьяр работает гораздо слабее австрийской, без тесного контакта с германской… Дело еще и в том, что в Венгрии есть мощные силы, которые не хотят вступать в войну с Россией и притормаживают патриотические демонстрации. Впрочем, как ты можешь видеть в Вене — здесь тоже не очень радуются большой схватке. Государственной полиции приходится помогать энтузиазму своим наличным составом, переодетым в штатское.

— Хорошо, Петр! — согласился после недолгого раздумья Соколов. — Завтра утром я тоже выезжаю в Будапешт. В какой гостинице ты остановишься?

— Скорее всего в «Отель д'Юроп», напротив висячего моста через Дунай…

— Тогда я поищу себе номер на другой стороне — в Офене… — предложил Соколов, назвав старинный мадьярский город Буду немецким именем, употребляемым на австрийских военных картах.

…Уютный колесный пароход на линии Вена — Будапешт, своего рода плавучий отель, доставил полковнику массу удовольствия. Алексей позволил себе немного расслабиться в одноместной каюте и на палубе в плетеном кресле. Как всегда в такие минуты, когда непосредственная опасность не нависала над ним, он возвращался мыслями в Петербург, на Знаменскую, к Насте.

«Вот, милая, я и поехал в свадебное путешествие!.. Только, увы, без тебя, мое сокровище!» — думал он, словно писал бесконечное письмо. В нем он рисовал Насте все, что могло бы заинтересовать жену. «Жену» — это слово еще не стало для него привычным. Алексей особенно тосковал, когда вспоминал три дня и две ночи своего счастья, унесенного войной.

29. Берлин, 1 августа 1914 года

Уже несколько дней бушует многотысячная человеческая масса у ворот российского императорского посольства на Унтер-ден-Линден. Бурши ревут патриотические песни, толпа то и дело подхватывает гимн «Дойчланд, Дойчланд юбер аллее!» («Германия, Германия превыше всего!»), ругает Россию и русских, требует войны.