Вместе с Россией - Иванов Егор - Страница 31

— Мой дорогой Генрих, насколько успешной была твоя миссия? — задал первый вопрос Вильгельм. Он остановился у полотна Рубенса «Святой Иероним» и сделал вид, что его очень интересует картина. На самом деле он ничего не видел, а был весь обращен в слух.

— Вилли, я много раз беседовал с нашим послом в Лондоне Лихновским… — начал принц.

— Этот господин безобразно для истинного немца влюблен в Англию и корчит из себя джентльмена! — прервал его злой репликой император.

— Именно так, но для этой страны Лихновский — самый лучший посол, — отметил Генрих и продолжал: — Лихновский каждый день встречался с Греем, и тот всячески подчеркивал, что, пока дело идет о локализованном столкновении между Австрией и Сербией, Англии это не касается…

— И это все?! — нетерпеливо рявкнул император.

— Нет, это только начало их бесед… Грей также сказал, что он лично был бы взволнован, если бы общественное мнение России заставило царя выступить против Австрии, а в случае вступления Австрии на сербскую территорию опасность европейской войны надвинется вплотную…

— Что ты никак не можешь подойти к сути — вступит Англия в войну или не вступит, если мы нападем на Францию и Россию?! — рассердился император. — Это главный вопрос, от которого зависит, быть или не быть войне сейчас. Я не могу рисковать против объединенной коалиции Франции, России и Англии хотя бы в первые два месяца. Моей армии нужно три недели, чтобы разгромить Францию, и еще немного времени; чтобы до основания потрясти Россию. Тогда может вступать в войну и Англия, я разгромлю ее на море и на суше! Самое главное — полезут англичане в драку сразу или, как обычно, будут выжидать — чья возьмет?

— Я могу тебе только сказать, что Грей дословно заявил Лихновскому следующее… — Принц Генрих доспал из внутреннего кармана маленькую записную книжку и зачитал: — «Всех последствий подобной войны четырех держав, — Грей совершенно недвусмысленно подчеркнул число „четыре“, — Францию, Россию, Австро-Венгрию и Германию, — прокомментировал свои записки принц и продолжил чтение: — совершенно нельзя предвидеть».

— Что еще говорил Грей? — нетерпеливо перебил император снова.

— Лихновский докладывал, что Грей пустился в дурацкие рассуждения о том, что война вызовет обнищание и истощение, а возможно, и революционный взрыв. Он болтал об ущербе, который военные действия принесут мировой торговле, то есть самим англичанам, и прочий вздор… Лихновский твердо заявляет, что о возможности вмешательства в войну пятой державы — Англии — Греем не было сказано ни единого слова.

— А что мой братец Георг? — вопросил Вильгельм. Он стал немного успокаиваться от приятных вестей, принесенных Генрихом. Тут только он увидел полотно, перед которым стояли, и поразился тому, что глаз святого Иеронима, словно живой, смотрит поверх него, императора, предвидя далекое будущее. Сам Вильгельм не мог такого, и ему сделалось неприятно. Он отошел от картины Рубенса и подошел наугад к другой. Это оказалось полотно Караваджо «Фома неверующий». Напряженная фигура Фомы отвечала его собственному настроению, и он остался подле картины, остро воспринимая то, о чем говорил брат.

— Король отдает себе совершенно ясный отчет в серьезности положения, — рассказывал принц Генрих. — Он был даже несколько взволнован. («Не так, как ты сейчас», — злорадно подумал Генрих, видя почти невменяемое состояние Вильгельма.) Жоржи уверял меня, что он и его правительство сделают все, чтобы локализовать войну между Сербией и Австрией. «Мы приложим все усилия, — сказал он дословно, — чтобы не быть вовлеченными в войну и остаться нейтральными»… Я полностью убежден в серьезности этих слов Георга, как и в том, что Британия сначала действительно останется нейтральной… Но сможет ли она долго оставаться вне схватки?.. — заключил принц. — Об этом я не могу судить.

— Фон Мольтке и не требует, чтобы Англия долго оставалась нейтральной, — буркнул Вильгельм. — Как только мы расколотим Францию и повергнем Россию, Жоржи может укладывать чемоданы и бежать в Индию, но и там мы его достанем… Вместе с Индией.

Сомнения покинули кайзера. Он круто повернулся на каблуках к адъютанту.

— Теперь за работу. Вызвать ко мне фон Мольтке, фон Тирпица, фон Ягова… Надо спешить!

…Прошло чуть больше суток. Наступила среда, 29 июля.

Император был в отличнейшем расположении духа. Он ужинал с семьей при свечах на открытом воздухе. Цветущие розы доносили свой аромат до стола. Вдруг во дворце захлопали двери — кто-то быстро шел к террасе, где расположились Вильгельм, его жена, принцесса Цецилия и сыновья императора. Гофмаршал подошел к Вильгельму и склонился над его ухом.

— Ваше величество, просили передать срочную телеграмму из Лондона…

Резко отодвинув недопитый бокал с мозельским вином, кайзер встал и подошел к дверям, за которыми маячила фигура курьера. Он взял пакет, надломил сургуч и достал донесение Лихновского, только что расшифрованное в министерстве иностранных дел.

Посол сообщал, что Грей вызывал его сегодня дважды. В первый раз он не сказал германскому послу ничего существенного, а лишь продолжал говорить о посредничестве четырех держав. Через короткое время министр иностранных дел Англии пригласил Лихновского еще раз. Он встретил посла словами: «Положение все более обостряется». Министр заявил дружеским тоном, что теперь он вынужден в частном порядке сделать послу одно сообщение. Британское правительство, заявил Грей, желает и впредь поддерживать прежнюю дружбу с Германией и может остаться в стороне до тех пор, пока конфликт ограничивается Австрией и Россией. «Но если бы в него втянулись мы и Франция, — подчеркнул посол, — положение тотчас же изменилось бы, и британское правительство при известных условиях было бы вынуждено принять срочные решения. В этом случае нельзя было бы долго оставаться в стороне и выжидать…

Текст сообщения словно удар обухом поразил императора. Он даже покачнулся. Потрясая листком телеграммы и сверкая глазами, он подошел к столу.

— Англия открывает свои карты в момент, когда она сочла, что мы загнаны в тупик и находимся в безвыходном положении! — зарычал кайзер. — Низкая торгашеская сволочь старалась обманывать нас обедами и речами. Грубым обманом были слова короля в разговоре с Генрихом: «Мы останемся нейтральными и постараемся держаться в стороне как можно дольше».

Император в изнеможении опустился на стул.

— Британия определенно знает, — продолжал он громко и зло, — что стоит ей произнести одно серьезное предостерегающее слово в Париже и Петербурге, порекомендовать им нейтралитет, и оба тотчас же притихнут. Но Грей остерегается вымолвить это слово и вместо этого угрожает нам!

Не стесняясь присутствия женщин, взбешенный Вильгельм начал площадно бранить Грея и Англию.

— Мерзкий сукин сын! Ферфлюхте хуре! — неистовствовал кайзер. Внезапно он замолчал, посидел молча несколько минут, затем приказал адъютанту немедленно передать канцлеру, начальнику большого генерального штаба фон Мольтке и морскому министру фон Тирпицу о том, что независимо от позиции Англии война будет начата, как только армия отмобилизуется.

— Готовить ноты с объявлением войны России и Франции! — заявил Вильгельм. — Начинать немедленно! Завтра документы показать мне!

24. Петербург, июль — август 1914 года

Небывалая жара не отпускала Петербург. Было душно, воздух был пропитан запахом гари. Так бывает на пожаре — еще не видны грозные языки огня, пожирающие дом, но откуда-то уже потянуло терпким запахом дыма. Опасность на пороге, а люди, занятые своими делами, только подсознанием улавливают ее, но вот заволновались и тревожно подняли головы…

В таком состоянии находилась Европа в последние дни июля. В российской столице все были наэлектризованы сообщением, сделанным в прессе: «Императорское правительство внимательно следит за развитием австро-сербского конфликта, который не может оставить Россию безучастной».

По городу сразу же разнеслось заявление, сделанное германским послом графом Пурталесом, что Германия как союзница Австрии поддерживает законные требования венского кабинета к Сербии. Говорили также, что германский посол, всегда такой спокойный и благообразный господин, сделался вдруг нервным в движениях, с блуждающим взглядом и прерывистой речью.