Тени исчезают в полдень - Иванов Анатолий Степанович - Страница 143

Наконец не выдержал, оделся, вышел во двор. Потоптался возле крыльца, послушал, как хрустит снег под ногами. И побрел на конный двор. Там, наверное, должен быть сейчас Курганов. Но зачем ему Фрол, он и сам не мог бы сказать. По дороге Устану встретилось несколько колхозников. Все они здоровались с ним как ни в чем не бывало. Только один остановился и спросил:

– Так что же это, Устин?.. Варька-то – это что же?

Устин молча прошел мимо.

Фрол был на конюшне. Он чистил в стойлах, выбрасывал вилами теплый еще навоз на проход.

Устин присел у дощатых ворот конюшни на кучу затхлого, полусгнившего сена, на которой позавчера лежал Смирнов. Фрол перестал бросать навоз, однако молчал.

– Что, и почистить в конюшне некому? – спросил Устин. – Зачем сам чистишь? Хотя скоро на другую работу перейдешь. Тебя, говорят, в бригадиры Захар хочет. Вместо меня, значит. За какие такие заслуги?

Фрол и теперь ничего не сказал, молча принялся за прежнее дело.

Устин несколько минут смотрел на него с нескрываемым презрением. И вдруг, несмотря на строжайшее предупреждение Демида даже насчет намеков, тихонько спросил:

– А вот интересно мне – об Демиде Меньшикове помнишь? Тот твои заслуги знает.

Фрол на какое-то время застыл в согнутом положении.

– Помнишь, стало быть, – усмехнулся Устин. – А я думал – напоминать надо, – И еще ухмыльнулся: – А коль помнишь – ничего, не обомлеешь, если… носом к носу когда сойдетесь?

Курганов со звоном отшвырнул вилы, шагнул к Устану. Морозов начал было вставать ему навстречу, но в это время у ворот послышались шаги, в конюшню вошел Захар Большаков.

– Запряги мне коня… жених, – сказал председатель Курганову. – Надо в Ручьевку съездить. – И в это время заметил Устина и обернулся: – А-а, вот он где. Я думал, в контору все же зайдешь.

– Зачем? – пожал плечами Устин. – Теперь-то зачем? Слышал ведь – с бригадирства снимаете.

Фрол вывел из самого крайнего стойла рослого жеребца. Захар и Устин остались одни. Морозов по прежнему сидел на куче полусгнившего сена, опустив голову, смотрел на свои валенки, подшитые автомобильными покрышками.

Захар засунул руки глубоко в карманы старенького, потертого полушубка…

– Да хотя бы поинтересовался, почему снимать тебя собираемся.

Морозов скривил губы и спросил:

– А почему? Что коня угробил?

– Нет, не потому… Хотя и конь… Да нет, не поймешь ты.

– Отчего же… – глухо откликнулся Устин. – Что я, цыпленок глупый, не соображаю? Этот проклятый конь – повод только. Настоящие причины объяснять долго. Всю жизнь ты относишься ко мне с подозрением, не веришь, понять не можешь. И потому, что не можешь, убираешь с дороги. Так тебе спокойнее… Да поглядим, что еще члены правления скажут. Кроме этого коня, и доводов никаких у тебя нету, зацепиться не за что. Так или не так? Работал я, может, и не шибко хорошо, да не хуже других. Чего молчишь? Так или не так, спрашиваю?

Председатель еще некоторое время разглядывал Устина молча. А затем резко сказал:

– Ну-ка, подними голову!

У Морозова качнулась только борода.

– Поднимай, чего же ты!

Однако на этот раз Устин даже не шевельнулся.

– Боишься, значит? – еще резче проговорил Большаков, – Так чего же захныкал – «не веришь», «понять не можешь», если настоящие причины сам знаешь?

– Что я знаю? Ничего я не… – попытался было возразить Устин, однако, увидев суровые глаза председателя, беспомощно умолк.

– Вот то-то и оно, – сказал Захар. – Но возьмем хотя бы и этот довод – коня. Объясни вразумительно, почему насмерть загнал? Что за причина?

– Пьяный был… Варька говорила же.

– Пьяный? Что-то не видел я, чтобы напивался ты когда до такого состояния. И где напился? В станционной чайной? Там водки не продают.

– С собой бутылка была.

– С собой? Тогда объясни: чего это молол ты Смирнову? Он вчера еще звонил мне. Под каким деревом он роется, как…

Устин ответил вяло, через силу:

– А под тем же, под которым ты все копаешься. А чего рыться под меня? Это хоть кого доведет до бешенства…

– Так… Еще один вопрос. Эти стожки почему в Пихтовой пади остались? Если уж начистоту, тоже подозрительно мне. Почему?

– А сам ты почему недоглядел? – спросил, в свою очередь, Устин. – У меня тоже не сотни глаз. За всем не усмотришь. Закрутился и забыл. А ты с Егоркой ездил потом, обсматривал поля. Чего же ты их не увидел?.. Да ладно уж, что вопросы задавать друг другу… На свете вроде все устроено просто да понятно, а не на всякий вопрос ответишь вдруг…

– Вдруг не на всякий, верно, – согласился Захар, по-прежнему внимательно глядя на Устина. – И поэтому позовем на помощь милицию. А если надо – и суд.

Внешне Устин и на эти слова никак не реагировал. Но спустя минуту все-таки спросил:

– Зачем… милицию?

– А ты как думал?! – спросил, в свою очередь, Захар. – Три стога сена не шутка. Да еще в такой год. Мы уж сообщили куда следует.

И опять Морозов сидел на прелом сене не шевелясь. Потом промолвил:

– Та-ак… Что ж, разбирайтесь…

– Уж будь спокоен, разберемся. И если напрасно роюсь под тебя, если я ошибаюсь – при всем народе попрошу у тебя прощения. Не беспокойся, сил и совести на это хватит…

Председатель направился из конюшни. Устин тоже поднялся, вышел следом и, горбатясь, побрел в сторону своего дома.

Захар подошел к запряженной Фролом кошеве, поудобнее уселся, подобрал вожжи. Но Курганов перехватил их.

– Постой. Теперь я хочу потолковать с тобой, – проговорил вдруг он.

Председатель не стал удерживать вожжи.

– А не ты ли заявил недавно, что разговаривать со мной больше никогда не будешь?

– Ты что… смеешься надо мной? Ты что это… – сухим от ярости голосом начал Фрол.

Но Большаков пожал плечами:

– При чем тут смеешься или не смеешься? Я только вспомнил, что ты говорил…

– Не притворяйся! – закричал Фрол. – Я не об этом сейчас, что я говорил, а об том, чего вы там говорите! Какой я вам, к черту, бригадир?! Чего вы там прикидываете, намечаете?!

– Во-он ты об чем… Я думаю, хороший будешь бригадир. Лучше Морозова.

– Лучше, хуже… А вы у меня спросили согласия?

– Спросим, когда придет время. Пока предварительный разговор на правлении был.

– А спрашивать нечего. Я давно тебе сказал – не лезь с этим. Не суйся! Не буду.

– Нет, будешь!

– Вон как!

– Вот так! – в тон ему ответил Большаков, выдернул вожжи. – Будешь, если еще народ доверит.

– Не надо мне вашего доверия! И вашего бригадирства!

– А вот это ты врешь. (Фрол направился было в конюшню, но при последних словах председателя обернулся.) Бригадирства, может, и не надо, чины тебя не особенно привлекают, знаю. А вот доверия людей… Это разные вещи.

– Ну-ну, давай дальше! – усмехнулся Фрол. – Правда, опять у нас с тобой разговорчик получается. Ха арошая беседа! По-серьезному.

– Что ж, по-серьезному. Ты это чувствуешь и стараешься ухмылкой замаскироваться.

– Нечего мне маскироваться, не на войне, – упрямо сказал Фрол. – А доверие какое теперь ко мне? Семью бросил, с Клашкой сошелся. После всего разговор о бригадирстве что такое? Насмешка. И я прошу – бросьте.

Фрол говорил теперь все мягче и мягче.

– Да, видно, придется. Потому что мое предложение… Не послушался ты меня, Фрол, наломал с Клашкой дров… И потому мое предложение о назначении тебя бригадиром вызвало удивление. Меня не поддержали.

Фрол кинул быстрый взгляд на председателя, тут же опустил глаза в землю.

– И хорошо, что не поддержали. Да и зачем это тебе?

– А затем, – спокойно проговорил Большаков, – чтоб помочь тебе, дураку, хоть в конце жизни. И в этой истории с Клавдией, и вообще. Чтоб к людям тебя немного повернуть. Но самое главное – затем, что я, несмотря ни на что, верю в тебя. И постараюсь передать эту веру всем членам правления. Постараюсь убедить их. Они поймут, я думаю.

– Вряд ли… – помедлив, вымолвил Фрол. – Не таким меня знают.