Имя Зверя - Истерман Дэниел - Страница 87

— Вы хорошо себя чувствуете, Ваше Святейшество?

Папа сделал усилие и вернулся к реальности.

— Да, — сказал он. — Я в порядке.

В дверь снова постучали.

— Войдите.

Дверь отворилась, и в каюту вошла монахиня. Она была моложе и красивее, чем позволял строгий ватиканский устав. Кроме того, она закончила Иель-ский университет лучшей студенткой курса, имела докторскую степень и была ведущим специалистом по ближневосточной политике. Все это тоже не соответствовало уставу, но Папа специально приказал включить ее в свою свиту. Он не любил старых, усохших монахинь. Он не считал старческое безобразие непременным атрибутом святости, хотя далеко не все разделяли его взгляды.

— Чем могу вам помочь, сестра Фрэнсис?

— Я очень извиняюсь, что вламываюсь к вам, Ваше Святейшество. Я знаю, что вы заняты. Но...

Она протянула ему факс.

— Только что пришло, — объяснила она. — Передано неопознанным источником. Я решила, что сообщение достаточно важное, чтобы вы прочитали его немедленно.

Папа протянул руку. Его хватило мрачное предчувствие. В молодости он боролся за право посвятить себя своему призванию. В Белфасте подвергалась опасности его жизнь. Став Папой, он каждый день боролся за свою душу.

Папа прочел факс. Он был коротким — ему хватило нескольких секунд. Но когда Папа дочитал до конца, вся кровь отхлынула от его лица. Листок тонкой бумаги выпал из его руки на пол. Папа долго молчал. Самолет нырнул в воздушную яму. Еле заметная дрожь, затем снова ровный полет. Папа повернулся и поднял штору над иллюминатором. Снаружи была непроглядная темень. Он видел в стекле свое отражение — бледное, беспокойное лицо с измученными глазами. Через несколько часов начнется новое столетие и новое тысячелетие. Но чье столетие? Чье тысячелетие?

Задернув шторку, он повернулся к сестре Фрэнсис:

— Сестра, мне бы хотелось, чтобы вы вернулись на свое место. Пожалуйста, сообщите отцу Меничини, чтобы он немедленно отключил все системы. С борта самолета не должно передаваться никаких сообщений. Никаких радиограмм из Ватикана не принимать. Меничини должен держать открытым канал, по которому пришло это послание.

Монахиня стояла в дверях ошеломленная, непонимающая.

— Но, Ваше Святейшество, вы же не собираетесь...

— Пожалуйста, сестра, делайте, как я сказал.

— Да, Ваше Святейшество.

Когда она ушла, Папа обратился к отцу Нуалану:

— Отец, пожалуйста, прикажите пилоту изменить курс. Мы должны лететь прямо в каирский аэропорт. Для нас открыт воздушный коридор. Пилот не должен связываться с диспетчерскими службами или с другими самолетами. Вы поняли?

Нуалан наклонился и поднял упавший факс. Быстро прочитав его, он взглянул на Папу:

— Боже мой, это наверняка блеф.

Папа покачал головой:

— Нет, Патрик, это не блеф. Он совершенно серьезен. Он сделает то, о чем говорит, если я не пойду ему навстречу.

— Но я не понимаю. Похоже, вы знаете его.

Папа кивнул:

— Да, Патрик. Я прекрасно знаю его. А теперь, пожалуйста, выполняйте мой приказ. У нас есть всего несколько минут, чтобы изменить курс. После этого я все всем объясню.

Нуалан вышел. Папа остался сидеть, глядя в стену перед собой. Ощущение беспомощности из-за искалеченных ног охватило его. Прошло несколько минут. Затем правое крыло самолета медленно опустилось, и они начали поворачивать. Снаружи сквозь разрыв в тучах на мгновение показалась луна. Белый свет лег на толстый облачный слой.

Глава 75

Каир, 20.18

Самолет Папы приземлился с опозданием. Тихий и пустынный аэропорт вообще не походил на аэропорт. Посадочные дорожки были в глубоком снегу, за исключением одной, специально очищенной для Папы. Тело Перси Хэвиленда, таинственным образом оказавшееся у ангара, уже давно было отвезено в городской морг. Никто не знал толком, что с ним делать. Самолет британских ВВС улетел без препятствий.

Все самолеты египетских авиалиний стояли на земле — либо в ангарах, либо отогнанные в дальний угол поля. На аэродроме остались только военные машины зеленого цвета — в основном истребители и боевые вертолеты. По периметру аэродрома выстроились в ряд танки «235 M1AZ», нацелив пушки на что-то, что скрывалось за забором с высоким напряжением.

Самолет подрулил к Шестым воротам и остановился. Когда двигатели смолкли, наступила глубокая тишина. Самолет окружили джипы «мухтасибина», застыв в ожидании, как шакалы около раненого льва. Здесь же стояли люди с винтовками. Яркие прожектора освещали самолет и небольшой участок поля вокруг него.

К самолету подкатил подъемник. Через несколько секунд боковая дверь открылась. На мгновение в проем выглянул стюард, затем нырнул обратно. Вслед за ним в двери появился одетый в белое Папа, сидевший в свой каталке. Отец Нуалан вкатил его на площадку подъемника. Кто-то включил его, и они медленно опустились на землю. Священник стоял, положив руку на спинку коляски, Папа держался со всем возможным достоинством, сложив руки на коленях, с безучастным выражением на лице.

Подъемник остановился. Мухтасиб отодвинул ограждение, и Нуалан вывез каталку на бетон. Через несколько секунд им навстречу вышел высокий человек в безукоризненно сидевшей на нем одежде. Они остановились лицом к нему.

— Добро пожаловать в Египет, Ваше Святейшество, — сказал незнакомец на безупречном английском. В его голосе не слышалось и намека на иронию. Папа с первого взгляда понял, что он не египтянин.

— Вы неудачно подбираете слова, — ответил он. — Я прибыл сюда под давлением, как заложник, а не как гость. Пожалуйста, не делайте вид, что считаете меня гостем. Я отдаю себя в ваши руки. Я ваш пленник. Поэтому я настаиваю, чтобы вы вели себя со мной соответственно.

Голландец нахмурился и смущенно отвел взгляд. Он волновался и с трудом мог скрыть это. Проснувшийся в его душе мальчик-католик, впервые причастившийся, будущий священник, почувствовал страх и благоговение, несмотря на то что новая вера давно овладела им, обрезанным бородачом, молящимся по-арабски и постоянно совершающим омовения. Он почти забыл свои долгие бдения перед другим алтарем, ночи, проведенные на коленях давным-давно перед иными святынями.

— Следуйте за мной, — приказал он, безжалостно подавив ребенка в своей душе.

— Я никуда не пойду без гарантий, — заявил Папа.

— Вы не в таком положении.

— Во-первых, моему секретариату и команде самолета должно быть позволено покинуть Египет, как только самолет будет заправлен и готов к вылету.

— Я не могу...

— Во-вторых, о моем прибытии в Египет сегодня же вечером должны быть оповещены мировые средства массовой информации. Вы можете сказать, если желаете, что я прибыл сюда по собственной воле и что волен в любой момент покинуть страну.

— Это не подлежит обсуждению. Вам же сказано...

— В-третьих, все иностранцы-христиане, находящиеся на египетской земле, должны быть немедленно освобождены и отправлены домой. Конкретные детали процедуры я оставляю на ваше усмотрение. Но им не должно быть причинено никакого вреда.

— Это приемлемо. Однако в стране есть копты с двойным гражданством — главным образом американским. Я сожалею, но они...

— Им тоже должно быть позволено уехать. Таковы мои условия. Позже я могу к ним что-нибудь добавить. Я дам вам знать.

— Мне кажется, вы не понимаете. — Голландец наливался яростью. Он должен показать понтифику, какой властью обладает. — Вы не в том положении, чтобы выдвигать условия. Полученное вами послание было весьма недвусмысленным. Если вы не доберетесь до указанного места к полуночи, первые копты начнут умирать. Даю вам слово. Мои подчиненные уже получили приказы.

Папа заметно напрягся. Нуалан, знавший его много лет, мог только догадываться, что творится в его душе. Что-то тревожило Святого Отца — что-то не имеющее отношения к ситуации и поселившееся в его мыслях задолго до того, как они покинули Ватикан. Казалось, что Папа напуган и в то же время сильно разгневан.