История России в рассказах для детей (том 1) - Ишимова Александра Осиповна - Страница 59

От такой мысли сердце его сделалось еще беспокойнее, думы – мрачнее. Беспрестанно казалось ему, что тайное убийство его открыто, беспрестанно слышалось ему страшное имя Димитрия!.. Везде представлялась ему измена, во всех боярах видел он хитрых обманщиков, замышлявших против него заговоры. Разумеется, что подозрительнее всех казались ему ближайшие родственники прежнего царского дома – Романовы. Кроме этого священного права на любовь и уважение всех русских, Романовы отличались своими добродетелями, своей привязанностью к отечеству, своим усердием к пользе народа. Могли ли все эти достоинства ближайших родственников Димитрия не внушать страха похитителю престола? Он почувствовал этот страх в полной мере – и несчастья одно за другим поражали знаменитых предков нынешних государей наших. Но чтобы погубить их, надобно было выдумать какой-нибудь предлог. Это не остановило Бориса: клеветников было у него довольно. Родственник и любимец его Семен Годунов тотчас придумал средство: он подкупил казначея Романовых, дал ему несколько мешков с кореньями, велел спрятать их в кладовой господ своих и донести на них, что они занимаются составлением яда и хотят отравить царя. Низкая хитрость удалась: страшное преступление, возведенное на Романовых, встревожило и духовенство и всех знатнейших чиновников, и никто не противился, когда осужденных взяли под крепкую стражу и велели судить. Несмотря на то что при самом строгом суде, при самых ужасных пытках никого не нашли виновным, несчастные погибли по одному доносу, и Бориса назвали неслыханно милосердным, когда он осудил Романовых и всех родственников их не на смерть, а лишь на ссылку и заключение.

Старшего из Романовых, боярина Феодора Никитича, постригли, назвали Филаретом и сослали в Сийский Антониев монастырь, находившийся в Архангельской области; супругу его Ксению, также постриженную и названную Марфою, – в одну из деревень заонежских; брата его, второго Романова, Александра Никитича – в Усолье, к Белому морю; третьего, Михаила, – в Великую Пермь, в село Ныроб; четвертого, Ивана, – в Пелым; пятого и последнего, Василия, – в Яренск; зятя их, князя Черкасского, с женой и порученными ей детьми ее брата Феодора Никитича, шестилетним сыном Михаилом и маленькой сестрой его, – на Белоозеро. Все их богатые поместья роздали другим вельможам, все дома, драгоценности и деньги взяли в казну.

Избавив себя таким образом от людей, казавшихся ему самыми опасными, Борис думал успокоиться, думал освободиться от всякого страха и наконец насладиться счастьем, как вдруг новая гроза загремела над головой его! Случилось то, о чем не думал убийца и в самом величайшем страхе своем, что было для него ужаснее всех прежних опасностей, что поразило его почти смертельным ужасом: разнеслась весть, что царевич Димитрий, что святой младенец, убитый в Угличе, – жив!..

Самозванец

1603—1605 годы

К несчастью, эта весть была несправедлива: это был ужаснейший обман, какой когда-либо мог прийти в голову человека бессовестного и безбожного!

В Москве, в Чудове монастыре жил старый монах, бывший прежде боярином, Замятня-Отрепьев. Видно было, что несчастья заставили бедного старика постричься: лицо его было всегда печально, и, правду сказать, недаром печалился Замятня. У него было только два сына, и оба умерли в молодых летах. У одного из них, Богдана, служившего сотником в стрельцах, остались жена и маленький сын Юрий, или, как запросто звали его, Юшка. Мальчик был умен, но зол, непослушен, упрям, так что бедная мать, которая была, впрочем, умная женщина и сама учила его грамоте, часто не знала, что делать с негодным шалуном. Она жаловалась дедушке, но Юрий не боялся и дедушки! Старик горевал вместе с невесткой и утешал ее тем, что когда Юша вырастет, то будет умнее и добрее. Но не тут-то было! Как только Юрий научился хорошо читать Часовник и Псалтырь [[64] – а это почиталось в то время большой ученостью, – он ушел от матери и определился на службу в знаменитый дом Романовых, когда еще он был в полном блеске своего счастья. Здесь насмотрелся он на первых вельмож государства, полюбил богатство, окружавшее их, и, завидуя ему, начал жестоко досадовать на бедность свою, несмотря на то что не имел еще и четырнадцати лет от роду.

Хитрый мальчик принялся с того времени искать всех средств разбогатеть и вести жизнь спокойнее и приятнее той, какую он вел в доме благодетелей своих, и в одно утро вдруг исчез, не сказав ни им, ни деду, ни матери своей о том, куда он отправился. Не прежде чем через несколько месяцев услышали, что он постригся в монахи, назван Григорием и живет в суздальском Ефимьевском монастыре. Родные его радовались такому известию и надеялись, что пример святой жизни служителей Божиих и их благочестивые наставления сделают наконец из непокорного шалуна человека доброго и богобоязненного. Но Григорий не о том думал: не прошло года, как он был уже в другом монастыре, потом в третьем и наконец явился в Чудов, в келью деда своего Замятни.

Старик обрадовался, увидев внука. Это был уже не злой шалун, дерзкий со всеми, а умный молодой монах с самой скромной наружностью, с самым тихим нравом, с самым лучшим образованием того времени. Григорий научился скрывать свои пороки и выказывать хорошие способности, которыми природа щедро наделила его. В короткое время он сделался известен даже патриарху! Иов так полюбил его, что посвятил в диаконы и взял к себе для переписки и занятия книжным делом. Надобно сказать вам, что Григорий славился не только тем, что умел лучше всех списывать, но даже и сочинять молитвы и духовные песни святым. Сделавшись почти необходимым патриарху, он бывал с ним часто и во дворце; там завистливый диакон увидел величие и пышность царей и пленился ими более, нежели некогда в доме Романовых знаменитостью и богатством бояр. Удачно исполнив прежнее желание свое и сделавшись из бедного мальчика важным человеком при патриархе, дерзкий Григорий вообразил, что для него нет ничего невозможного, вообразил, что он может сделаться царем. Вместо того чтобы испугаться такой преступной мысли и помолиться Богу о прощении греха своего, несчастный оправдывал себя такими рассуждениями: «Ведь я хочу отнять престол не у настоящего государя нашего, но у того кто убил его[65]. Надобно же наказать убийцу – и может быть, Бог выбрал меня для этого наказания».

Вероятно, так рассуждал Отрепьев, считая себя человеком, которому назначено было от Бога наказать Бориса. С каждым днем более и более занимался он своими дерзкими намерениями и наконец уже начал в шутку говорить чудовским монахам: «Знаете ли, что я буду царем в Москве?» Почти все, слыша это, смеялись, называли его бесстыдным лгуном и рассказывали друг другу о глупых шутках монаха Григория. Слух о них дошел через митрополита до самого царя, который тотчас же приказал отправить Григория как безумного в Соловецкий монастырь. Это приказание отдали такому чиновнику, который был в родстве с Отрепьевым, и потому Григорий был уже далеко от Чудова монастыря, прежде чем вздумали искать его.

В то набожное время монахов принимали везде хорошо, и потому Отрепьеву нетрудно было уйти очень далеко от Москвы. Но с его намерением, ужасным для России, не нужно было идти далее Литвы: там всегда были люди, готовые вредить нашему отечеству. Итак, будущий Самозванец отправился прямо в Киев и там искусно распустил слух, что царевич Димитрий был спасен от смерти одним из преданных служителей своих и скрывается в Литве. Готовясь приступить к исполнению своего дерзкого намерения и чувствуя необходимость еще много учиться, чтобы походить на сына царского, Отрепьев снял с себя монашеское платье[66] и в легком наряде казака отправился учиться военному искусству. У кого же вы думаете, милые читатели? У запорожских казаков, или, лучше сказать, у разбойников, живших грабежом по берегам Днепра. Из этой шайки он перешел в школу волынского городка Гащи и там учился языкам – польскому и латинскому. Имея необыкновенные способности, он скоро успел и в этих познаниях и тогда уже – совсем готовый на свое дерзкое дело – явился на службу к одному из знатнейших польских вельмож, князю Адаму Вишневецкому. Добившись притворным усердием благорасположения гордого пана, сильного своим богатством, но недальновидного умом, Самозванец с величайшею тайной открывает ему, что он сын Иоанна IV царевич Димитрий, считавшийся давно умершим, но спасенный от смерти верным доктором своим, что злодеи, присланные Борисом, умертвили сына какого-то священника, а Димитрия добрые вельможи отправили в Литву, где он и воспитывался. Простодушный Вишневецкий поверил этой сказке: ему приятно было видеть прежнего слугу своего царевичем, ему лестно было благодетельствовать этому царевичу, и как для славы люди часто решаются на дела самые трудные, то и гордый князь польский решился во что бы то ни стало возвратить русский престол законному наследнику Иоанна IV. Он сказал об этом намерении брату своему князю Константину Вишневецкому и тестю его воеводе сандомирскому Юрию Мнишеку. Они оба были согласны с великодушием своего родственника; последний показал вскоре особенное усердие в этом деле, и вот почему.