Мистификация - Ирвинг Клиффорд - Страница 69

– Или те, которых заслужил. Каким же сукиным сыном он должен быть на самом деле. Если кто и знает подлинную сущность нашего героя, так это мы. – В глазах Дика вспыхнули озорные огоньки. – Но я все еще думаю, что ты можешь ошибаться. Когда все закончится, когда ты сплавишь книгу и они вручат тебе последний чек, то приведут в кабинет, подмигнут, а Хэрольд Макгро скажет: "Отличная работа, парень. Мы знали, что у тебя все получится. Только не надо мухлевать с налогами".

Дик захохотал, и я присоединился к нему. Такое сладостное видение возможного будущего. Но затем я остановился и тряхнул головой:

– Никогда. Они слишком правильные. Они – истеблишмент. Они верят. Им нужно верить, иначе они никогда не смогут спать спокойно.

И теперь, когда все получилось, когда книга уже была в работе, а успех "Проекта "Октавио"" превзошел все ожидания, стало ясно: тогда я оказался чертовски прав, они верили. И не имело значения, что компания Хьюза отказалась признать подлинность книги, что Честер Дэвис каждый день разражался угрозами в письмах и названивал Хэрольду Макгро и Джону Куку. Вера переросла в нечто, граничащее с религиозным пылом. Ланч в Гемпшир-хаузе был пиром благодарения, ведь вера и тяжкий труд принесли щедрые плоды. Радость была столь огромной, что даже менял пустили в храм.

Мы с Диком все это видели, бродили в толпе доброжелателей, стараясь по возможности не смотреть никому в глаза. Чувство священного безумия распространялось все шире и шире. Почти невозможно было провести грань между иллюзией и реальностью, и, добейся мы успеха, эта граница исчезла бы окончательно. Я подумал, что сама по себе наша мистификация – это достижение, и правду о ней лучше унести с собой в могилу. В воздухе вокруг витала горечь – ибо как может мир быть столь глупым и обманываться с такой легкостью? Так что же сотворил наш Ирвкинд?

Еда была обычной для подобных банкетов: жесткая курица и крупный зеленый горошек; Ховард сморщил бы нос от презрения.

– Где твоя серебряная вилка? – спросил Дик, перегнувшись через стол. Я молча махнул ему. Он намекал на крошечную серебряную вилку, которой Ховард разгребал горошек у себя в тарелке. Достаточно мелкие горошины, проходящие сквозь ее зубцы, он съедал. Крупные оставались нетронутыми.

Где-то на середине мероприятия пара мужчин установила поблизости микрофон. "Господи боже, – вспомнил я в панике, – они же собрались услышать мою речь. Я все испорчу, я знаю, обязательно скажу что-нибудь не то". Я поднялся – к счастью, Альберт Левенталь, сидевший рядом и жадно вгрызавшийся в куриную ножку, увлеченно рассказывал анекдот о своем последнем телефонном разговоре с Честером Дэвисом – и подошел к Дику, который слушал со скучающим выражением на лице восторженные реплики о продажах со стороны человека, сидевшего слева от него.

– Ты просто герой дня, – сказал мой друг, ухмыляясь.

– Я забыл про речь. Что мне сказать? Помоги, я в панике.

Дик на минуту задумался.

– Ладно, после обычной вступительной дребедени скажи: "Честер Дэвис может не согласиться, но после всего того, что я слышал на сегодняшнем ланче, эта книга, по-видимому, – самое большое открытие со времен Библии. Могу сказать вам это без всякого смущения, потому что являюсь ее автором". Закончи на верной ноте. Скажи: "А в заключение хотел бы повторить любимый тост Ховарда. Ле хаим!"

– Я не могу этого сделать, – прошептал я. – Они же знают, что он не еврей.

– Тогда скажи им, что он еврей. Самый тщательно охраняемый секрет современности. Они поверят во что угодно.

Я проскользнул обратно на свое место как раз тогда, когда Альберт Левенталь расправился с анекдотом и куриной ножкой:

– Он потребовал показать рукопись, я сказал, что мне очень жаль. Он настаивал на предоставлении всей информации, а я ответил: "Мистер Дэвис, все необходимое можно почерпнуть в письменном заявлении". Он продолжал канючить – мол, дайте мне хоть что-нибудь, ну и нарвался на мой ответ: "Сифилис подойдет?"

– Ты ведь не сказал так на самом деле, правда, Ал? – спросил человек, сидевший от него по левую руку, перекрикивая взрыв нервного смеха.

– Нет, – признался Левенталь уныло, – но очень бы хотелось.

Сразу после десерта – кокос, который я щедро полил шоколадным сиропом, – Альберт поднялся на находившееся неподалеку возвышение и произнес речь. Он объяснил, что Ричард Ханна, управляющий делами по связям с общественностью компании Хьюза, уже объявил автобиографию подделкой, но в "Макгро-Хилл" уверены, что он говорил о том, чего не знал. Но они знали. У них в руках была литературная удача десятилетия, если не полувека. Им было известно, что Ховард Хьюз встречался с Клиффордом Ирвингом втайне даже от ближайших своих помощников. Откуда они узнали? Ирвинг сам рассказал об этом.

– И более того, – продолжал Левенталь, – я могу сейчас представить вам доказательства того, что мистер Хьюз находился в переписке с руководством "Макгро-Хилл" и предоставил нам право действовать в его интересах, если будут появляться подобные якобы официальные заявления.

Рокот одобрения пронесся по банкетному залу.

– ...И мы, кому выпала честь читать рукопись, – продолжил Левенталь, – знаем, что только Шекспир мог бы проделать такую работу. И, сколь ни уважаю я нашего автора, Клиффорда Ирвинга, он все же не Шекспир.

Все, кроме меня, вежливо посмеялись. Я был одновременно и польщен, и раздражен. Слушай, Альберт, закругляйся. У меня есть для тебя маленький сюрприз. Но приходилось держать язык за зубами, оставаться хмурым. Дик показал мне два пальца с противоположной стороны стола. Обычный зритель принял бы этот жест за знак "V" – "победа", но я знал, что он имеет в виду "два Шекспира". Так что я с надлежащей скромностью улыбнулся.

Возгласы одобрения переросли в благоговейный трепет, когда Левенталь объявил о том, что клуб "Книга месяца" согласился заплатить самую большую цену за всю историю издательства – триста пятьдесят тысяч долларов, не считая процентов, – в качестве выплаты за право издать автобиографию. Еще больше кивков и восклицаний вызвало высказывание Альберта о том, что "Делл букс" уже выкупило права на переиздание за четыреста тысяч долларов – хотя, как весьма громко отметила Беверли Лу, они дешево отделались.

– Если бы Хьюз не захотел получить столько денег в качестве аванса, – сказала она, горько жалуясь на некоторые обстоятельства, – мы могли подождать, пока книгу отпечатают, и выставить ее на аукционе в феврале. Уверена, что смогла бы вытрясти с них по меньшей мере шестьсот тысяч долларов, а может, даже все семьсот пятьдесят...

Левенталь закончил свой маленький спич и затем представил меня. Я сделал глубокий вдох и подошел к микрофону. Пришлось подождать, пока гром аплодисментов утихнет, и только потом начинать. На меня накатило вдохновение, возможно, бурбон и вино дали о себе знать.

– Честно говоря, я не заслуживаю того, чтобы быть здесь, – сказал я искренне, – и это немного пугает. В этом зале находится много людей, например Эд Кун и Беверли Лу, которые знали меня тогда, когда я был просто романистом и бездельником. Что ж, у меня было вдохновение и несколько удачных рывков. И, – произнес я голосом пророка, – когда все это закончится, я снова собираюсь стать писателем и лодырем.

Я ринулся в общие рассуждения о книге, отпустив несколько пикантных подробностей о встречах с Хьюзом, но не раскрывая всех секретов; рассыпался в похвалах людям из отдела торговли книгами, серьезные, вдумчивые лица которых помогали мне в сложных ситуациях; вспомнил все, что выучил на лекциях в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса и во дворце Почетного легиона в Сан-Франциско. После ланча, когда я облегченно вытирал лоб, Эд Кун сказал мне:

– Не выгляди таким виноватым – ты все сделал отлично, лучшая речь из всех, что мне приходилось слышать за много лет. Ты говорил пятнадцать минут и не ляпнул ни одной глупости.