Жизнь за царя (Правда о Григории Распутине) - Платонов Олег Анатольевич - Страница 33

- Вам неприятно, Григорий Ефимович, что о них упоминалось в газетах?

- Ну да, стало быть, так. Правильно понимаешь... Ну? Нешто приятно? То про институт там какой-то целую историю натворили, то о том, то о сем. Уж брешут обо мне, ну и пусть себе брешут, а родню-то мою надо пощадить. Оне-то при чем тут, ну?...

- Говорят, что при вашем личном участии и ближайшем руководстве организуется ряд новых обществ трезвости?

- Дело борьбы с исконным злом Руси - пьянством... - сказал на это Григорий Ефимович, - конечно, дело почтенное, и тем более будет в этом деле замечаться усердие и старание на общую пользу, тем оно, дело-то, значит, будет успешнее. А что касается насчет слухов, о которых ты говоришь, так на это скажу вот что: нет дыма без огня. А только насчет каких подробностев уволь, братец, не скажу. А почему, спросишь... Да очень просто: хотим дело начать, и дело настоящее, без всякого шума.

- А вот еще, Григорий Ефимович, настойчиво ходят слухи, что вы становитесь во главе нарождающейся большой народной газеты?

- А на это ответить могу вот что: подумать еще надо, прежде чем решать-то, много и толково подумать...

Не "тяп-ляп - вышел корабль". Дело-то большое. Одним духом не решить, и не скажешь.

- А нужна, Григорий Ефимович, народу специально для него предназначенная газета?

- Народу всякое живое слово нужно. Живым словом он питается и о нем жив бывает...

- А как, по-вашему, Григорий Ефимович, сокращается за последнее время народное пьянство? Начинают ли уже складываться благие результаты, предпринимаемые правительством, борьбы с пьянством?

- И очень даже начинают. Пьянство на убыль пошло, это так...

- Известно ли вам, Григорий Ефимович, что граф С.Ю.Витте в беседе с одним из иностранных корреспондентов много, по-видимому, приятной для вашего самолюбия правды говорил о ваших добрых стараниях и заступничестве против тех, кто накликал войну?

- О приятности или неприятности там для самолюбия - говорить не будем... Это особая статья... А вот относительно противничества войне, то оно - конечно, кто же станет желать зла себе и своим?

Достоинство свое национальное соблюдать нам надо, конечно, но оружием бряцать не пристало. Я всегда это высказывал. Ну, а что касаемо графа С.Ю. Витте, то он говорил очень разумно, потому что сам он разумный.

А вот, кстати, - спохватился Григорий Ефимович, - спрашивал меня об этой, бишь, о трезвости, как ее насаждать надо...

Так еще скажу вот что: много позаботиться об отрезвлении народном надлежит пастырям нашим, многое от них тоже зависимо, и многое можно при желании и умении им сделать...

- Григорий Ефимович, а слыхали ли вы, что бывший иеромонах Илиодор, ныне Труфанов, собирается выпустить за границей специальную книгу о вас?

- Ну так что же? - с философским равнодушием отвечает Распутин, - пусть себе пишет, коль охота есть. Да пусть не одну, а хоть десять книг испишет, потому бумага все терпит. А что касаемо именно Илиодора, то ведь песня его спета уж, так что, чтобы ни писал, аль ни хотел там писать, прошлого не вернешь. Все хорошо во благовремении..."50

"Ну, здравствуй, здравствуй, дорогой, - тепло, с благодушной улыбкой приветствовал в следующий раз журналиста С. Никитина Григорий Распутин. - Ну что, опять писать надумал? Экий, братец, ты такой неугомонный, право! Все-то тебе знать, а проповедовать надо, чтобы это в газете тискать... Ну что ж, всяк на своем деле хорош, - весело-шутливо говорит Распутин своим "особым и нервным, теплотонным, типично крестьянским говором".

- Ты вот что, дорогой, напиши, коль ты так уж писать хочешь, оживленно заговорил Григорий Ефимович, - вот что: всяка аристократия мужичком питается... Да, да, питается мужичком, аристократия-то, слышь, дорогой, - с особой настойчивостью говорил Распутин.

- Мужичок, - продолжал он, - есть сила и охрана ее, аристократии-то. Мужичок - знамя, и знамя это всегда было и всегда будет высоко.

- Единство нам надо всеобщее, дорогой, - продолжал Распутин, - единство и дружество! Остальное все само придет. Что всему делу глава?

А вот что: Любовь! Она все венчает, довершает, и она же все созидает. Только вот любви у нас и мало, а будь ее поболее, -Григорий Ефимович сокрушенно вздохнул, - не то бы, дорогой, было. Было бы тогда тепло и радостно, так вот совсем, как когда солнце на заре светит, а то холодно, да...

- А вот скоро поеду на родину... На отдых... Не забываю я родину-то. Родина успокаивает...".51 А вот как описывает визит к Распутину сотрудник "Ялтинского вестника".

"Принял он меня в высшей мере любезно. Несмотря на то, что Григорий Распутин находился в пути довольно продолжительное время, совершив длинный путь сначала из Тобольской губернии в Петербург, а оттуда затем в Ялту, он выглядел довольно бодрым".

"Увидеться со старцем, - пишет журналист, - мне пришлось впервые, и скажу откровенно, он произвел на меня глубокое впечатление лучистыми взглядами своих необыкновенных глаз, проникающими, как казалось, в тайники человеческой души.

- Правда ли, Григорий Ефимович, что вы намерены принять на себя сан священства? - спросил я.

- Нет, это неверно, - последовал ответ, - и я, право, не знаю, кем и с какой целью был пущен этот слух". Коснувшись затем тех статей, которые появлялись в столичной печати, корреспондент "Ялтинского вестника" также спросил:

- В петербургских газетах на днях были нaпeчатaны заметки о том, что вы, Григорий Ефимович, намерены в скором времени выступить в печати с какими-то сенсационными разоблачениями. Правда ли это?

- Нет, неправда... Я далек от всяких выступов... Да и на что мне это.52

Незадолго до покушения почитатели Распутина, встревоженные слухами о готовящемся покушении, уговаривают его принять меры или по крайней мере приобрести пистолет.

- Я не городовой, - ответил Распутин, - и носить оружие смерти дело не мое. Оружие мира, а не смерти должен носить я. Смерти не боюсь. Напротив, буду рад, что Господь Бог прекратит мои земные страдания. Конечно, приятнее умереть не от руки злодея, да и вряд ли, чтобы кто-нибудь мог поднять на меня свою руку.

Вместе с тем готовящееся злодейство он по-своему предчувствовал и говорил своим почитателям:

- Чувствую, что вскоре придется пережить опасную болезнь, но я не боюсь. Господь страдал больше за наши грехи, так почему же и мне не пострадать за свои.53

ПОКУШЕНИЕ НА УБИЙСТВО

Распутин, конечно, заблуждался, когда говорил, что не найдется человека, способного поднять на него руку. Он рассуждал по себе - "Если любишь, не убьешь". Но в России того времени была масса людей, живших не любовью, а ненавистью, и прежде всего ненавистью к исторической России и ко всем, кто ее поддерживал. Больше всего их было в образованном обществе, которое в значительной своей части одобрило кровавый бандитский террор революционеров. Акции убийства, как правило, не осуждались, а считались вполне приемлемыми способами борьбы с представителями "реакции и мракобесия". Как это ни странно, значительное число убийц-террористов вышло из среды священнослужителей и людей, считавших себя близкими к Церкви. Дух ненависти проникал в самые глубины национальной жизни, парализуя духовные идеалы Святой Руси.

В те тревожные предвоенные месяцы в России было немало групп людей, мечтающих о физической ликвидации Распутина. Своей неуемной деятельностью и близостью к царю Распутин ущемил интересы определенной части высших слоев госаппарата, духовенства и даже некоторых представителей Дома Романовых.

Не в меньшей степени в ликвидации Распутина были заинтересованы силы, втягивающие Россию в мировую войну, - от "военной партии" при царском дворе (прежде всего Великого князя Николая Николаевича и Кь) до зарубежных поджигателей будущей бойни, от революционных кругов, мечтающих о разрушении России (Ленина и Кь), до масонских членов Государственной думы (Гучкова, Керенского и Кь). Каждый из этих сторонников войны помнил роль Распутина в балканских событиях, убедившего царя не участвовать в военных действиях.