Чужая война - Игнатова Наталья Владимировна - Страница 119

Перстень императора грел левую руку, магия его начала работать без приказа, окружая шефанго ореолом Власти и Могущества.

Эльрик не чувствовал этого.

Зато чувствовал, как леденит другой перстень, в оплавленной серебряной оправе. Холод этот пронизывал до самого сердца. И била невольная дрожь. И с пронзительной, до воя, до крика, тоской вспоминалось солнце в Степи.

Эльрик ухмыльнулся, проезжая под третьими воротами. И копья дрогнули в руках стражников.

Мимо них проследовал властелин, как видение, как тягостный кошмар. А ведь в Готхельме никогда не боялись Властвующих.

Во дворе курии шефанго спрыгнул с коня, бросил повод в руки подоспевшего конюха, проигнорировал вежливые – почему-то напомнившие Ямы Собаки – поклоны встречных рыцарей. Он вошел в каменный холл, из которого поднималась наверх широкая мраморная лестница, не застеленная ковром.

К тому времени как «Бичи» поняли, кто миновал их, к тому времени как вспомнили они цвет мертвых глаз и белую, змеящуюся по плащу, длинную косу, к тому времени как сопоставили рыцари увиденное с тем, что пережил орден всего пять лет назад – пережил или выжил, это трудно было решить с ходу, – Эльрик уже входил в кабинет сэра Зигфрида.

И сумрак, царящий здесь, в северной части здания, за задернутыми темными шторами, сумрак этот заледенил.

Не сознавая, что делает, шефанго зябко запахнулся в широкий кожаный плащ.

– Что, холодно? – участливо поинтересовался сероглазый человек, удобно устроившийся в высоком резном кресле. – Рад наконец-то познакомиться с тобой, нелюдь. А ты и вправду похож на демона. Интересно, демоны способны чувствовать боль?

Способны. Чувствовать боль способны все. И все стало болью. И пытка длилась вечность. А потом еще вечность. И сознание рвалось в окровавленные клочья, но не могло покинуть тело и билось в судорогах, раздираемое ледяными осколками пронзительной, чистой боли.

– Примитив, – прохрипел Эльрик, слыша, как хрустит во рту крошево собственных зубов. Попытался встать. Не смог. И весь сосредоточился на том, чтобы заставить тело подчиниться.

Поднялся, цепляясь за стену.

– Ты… мог бы выдумать что-нибудь… получше. Смертный.

Зигфрид молчал. Смотрел с интересом.

Эльрик понимал прекрасно, что если отлепится от стены – ноги не удержат. Но и стоять так, вцепившись пальцами в резьбу на деревянных панелях, было унизительно.

«Вспомни хисстара, Торанго».

Гот воспользовался перстнем точно так же, как Эльрик в Башне. Пытать с помощью магии проще и эстетичнее.

Император хмуро улыбнулся. Сделал шаг к генералу. Качнулся, но устоял.

– Кресло Его Величеству, – вполголоса произнес Зигфрид. И кресло действительно появилось. – Садись, – кивнул гот.

Эльрик не сел – упал, скривившись от новой вспышки боли. Холодным ужасом накатило:

«Опять?!» Он даже не заметил, что стиснул зубы, готовый удержать крик. Впрочем, кажется, это у него не слишком получалось. Вспомнить не смог.

– Да не бойся. – Гот покачал головой. – Уже все. Мне просто нужно было наказать тебя.

– Надо думать, я сильно тебя обидел, – медленно проговорил шефанго. Слова давались трудно, как будто позабылись все разом. – Хорошо, если так.

– Знаешь, – задумчиво сказал генерал, и серые глаза его стали мягкими, словно потеплели, – мы с тобой и вправду похожи.

– Я никогда не пытал. – Подкатила тошнота, и Эльрик на секунду прикрыл глаза. – У меня для этого всегда были палачи. Рабы.

– Хочешь сказать, что я тоже палач? Или раб? – Зигфрид кивнул. – Опрометчивое заявление.

За окнами была ночь. И свет уже не просачивался в узкие щели между портьерами.

Генерал поднялся из кресла. Достал из резного, красного дерева шкафчика бутылку с вином и два кубка. Разлил. Протянул один из кубков де Фоксу:

– Это хорошее вино. Эллийское.

– Да пошел ты, – вяло посоветовал Эльрик. – У тебя ко мне дело или ты заставил меня скакать через всю страну, чтобы «наказать»?

– Пей, – спокойно сказал генерал. И все встало на свои места. Точнее, де Фокс вспомнил свое место. Потому что не смог отказаться и даже отвернуться не мог, чтобы не видеть, как он, он сам, послушно берет кубок.

– Молодец. – Зигфрид с удовольствием сделал глоток. – Теперь к делу. Тебе нужно подлечиться, сам понимаешь. Но это сделают здесь, в Готхельме. После ты отправишься к себе в империю. Хватит уже шляться по Материку, пора вспомнить, что ты правитель. А сейчас мне нужен твой Меч. Мне плевать, что он там собой представляет, но Рилдир зря не посоветует. Отдай мне клинок.

И это тоже был приказ.

Но выполнить его Эльрик не мог. Ведь Меч остался притороченным к седлу Тарсаша. А скакун сгинул где-то на перевале Великих Западных гор.

Только вот не выполнить приказ Эльрик тоже не мог.

Зигфрид еще успел бросить на шефанго изумленный взгляд, пытаясь сообразить, не потерял ли Торанго разум от боли и отчаяния…

Один только взгляд.

Пальцы сжались на витой рукояти, пачкая ее черным.

И сгинуло наваждение.

Но последний приказ генерала еще звучал, не успев рассыпаться в прах, в сиянии стройного лезвия. Приказ гласил:

«Отдай». Острием вперед, колющим ударом, грубым, страшным при работе двуручным мечом, Эльрик двинул клинок вперед и вверх, нанизывая Зигфрида на пылающее лезвие.

– Тасх рессе! – И перевел, глядя в широко распахнувшиеся ледяные серые глаза: – Возьми.

Только тогда гот закричал.

– Я никогда не пытал. – Эльрик медленно поворачивал Меч в теле Зигфрида, и ноздри его раздувались, вдыхая запах крови. – У меня были для этого палачи…

Охрана беспомощно била в тяжелую двустворчатую дверь. Зигфрид кричал. Крики раздражали, и Эльрик сделал так, чтобы голос гота не был слышен.

– Но здесь у меня нет палачей. – Шефанго двинул Меч вверх, расширяя рану. Серые глаза человека были полны боли и безумия. – Кроме тебя. – новый поворот клинка. – А ты немного занят.

Он рывком выдернул Оружие из тела генерала. Тот упал на пол. Живой. Все еще живой. Хотя казалось, что крови из него вытекло уже больше, чем может быть в одном человеке.

– Кровь – это жизнь, – равнодушно заметил де Фокс. По-прежнему не вставая с кресла, он одним движением клинка отрезал Зигфриду руку. Ту, на которой был старший перстень.

– Очень хороший Меч, – тихо сказал Эльрик генералу. – Он режет камень, как масло. Я уж не говорю про живую плоть. Да ты и сам видишь…

Вряд ли Зигфрид слышал его. А если слышал, то вряд ли понимал.

Но шефанго не думал о таких мелочах. Он думал о том, что шевелиться слишком больно. А без этого не поднять с пола отрезанную кисть. Под пристальным взглядом алых глаз рука, украшенная Перстнем, повисла в воздухе.

А сознание привычно скользнуло по плоскости Меча. И ждущий у выхода Зверь понял, что выхода больше нет.

Паучий Камень, когда Эльрик стянул его с пальца Зигфрида, распался на четыре перстня, из которых лишь один был отмечен черной кляксой, словно внутри камня и впрямь распластался паук.

– Гадость какая. – Все так же спокойно император провел камнем по лезвию и высыпал на ковер щепотку пыли. Все, что осталось от старшего перстня.

С оставшимися он поступил точно так же. Потом поднялся, опираясь на Меч. И клинок, словно был он обычным оружием, уперся в мраморный пол, а не вонзился в него. Эльрик посмотрел на все еще живого генерала. Отрезал готу голову и «исчез» из холодного, сумрачного, залитого кровью кабинета.

Эльрик де Фокс

Доходило до меня медленно.

Сначала появился Тарсаш. Просто вышел из леса, ткнулся мордой в лицо, вздохнул тяжело и жалобно. Мол, что же ты, Торанго, бросил меня в горах одного? Друзья так не делают. Может, хоть сухарик дашь?

Сухарика у меня не нашлось.

Потом стало доходить остальное.

То, что из холодного замка я попал на продуваемую мокрым ветром просеку. Именно просеку, а не поляну. То, что здесь относительно светло, а в Готхельме был уже поздний вечер. И еще – что где-то совсем рядом шумело море.