Темная роза - Хэррод-Иглз Синтия - Страница 50

– А что случилось? – спросил Пол.

– Похоже, паводок гнал впереди себя большую волну.

– Да, я ее видел, она ударила по мельнице, – вспомнил Пол.

Эмиас продолжал:

– Все постройки вокруг мельницы рухнули, вода затопила окрестности. Фабрика тоже пострадала, многие станки разлетелись в щепки. Затопило три деревни, и Бог знает, сколько человек там погибло. Мы раздаем милостыню пострадавшим, говорят, что уже сотни людей остались без крова. Некоторых из них приютили монастыри, но что с ними будет потом, я не знаю.

Пол все время пытался что-то припомнить, но это ускользало от него.

– Я упал в реку, – проговорил он, морща лоб. Он машинально проглотил другую ложку бульона.

– Тебя долго несло потоком и, в конце концов прибило к дереву, росшему у берега. Тут-то тебе и сломало руку, так как ты попал в ловушку его корней. Наши люди уже давно искали тебя, и одна из групп обнаружила твое тело на берегу, они принесли тебя в Морлэнд. – Он вздрогнул. – Они принесли тебя на плетне – я никогда не забуду этот момент.

Но Пол уже не слушал его – в его сознании всплыл голос, чьи-то слова: «Много раз она выносила меня целым и невредимым на берег». Это он и стремился припомнить – кто?.. что?.. Внезапно его мозг озарило ужасное предчувствие: мельник, Елизавета! Что стало с ними? Ведь на площадке нас было четверо – что случилось с Елизаветой?

– Они погибли, – ответил Эмиас, закрывая лицо рукой. – Их тела нашли, когда паводок стал спадать. Мельник и Бетти были неподалеку, их обнаружили в обломках колеса и галереи, а Елизавета... – Он остановился и нервно сглотнул: – Елизавету нашли ниже по течению, на пляже, там, где Экберн впадает в Уз. Все они были... изуродованы. Мы не могли поверить, что тебе удалось уцелеть.

Теперь сознание Пола работало в полную силу:

– Они упали раньше меня, в тот самый момент, когда рухнула платформа. Они упали в воду с обломками... – он не закончил фразу, – когда я упал, первая волна ушла вперед, и это-то меня и спасло.

Эмиас вытер рукавом слезы:

– Отец, я не могу описать тебе, что я пережил. Я знаю, что Бог покарал меня. Елизавета... я любил ее, она была доброй женщиной, матерью моих детей, и я правда любил ее, но обращался с ней так ужасно, что Господь избрал этот способ, чтобы наказать меня. Я столько времени простоял на коленях в часовне, умоляя о прощении, что едва разгибаюсь. О, отец, – он замолчал и некоторое время не мог продолжать. – Я вел себя отвратительно и по отношению к тебе, папа, я был непослушен, и Господь открыл мне на это глаза. Я заставил страдать стольких людей, что не знаю, смогу ли я когда-либо загладить свой грех.

– Сын мой, сын мой, не сдавайся. Успокойся, дитя мое, – произнес Пол, протягивая руку, чтобы погладить Эмиаса по плечу.

Тот схватил его руку и прижал к губам, все еще всхлипывая, и вдруг на Пола нахлынуло какое-то отвращение – почему слова Эмиаса звучат так отстранение? Ему показалось, что Эмиас просто играет роль пораженного горем мужа перед завороженной аудиторией собственной персоны, говоря и делая то, что, по его мнению, должен был бы говорить и делать убитый горем муж, играя эту роль с таким же пылом, как он изображал из себя гуляку в тавернах Йорка.

Еще ребенком Эмиас стремился стать центром внимания, а так как он был любимчиком отца и гордостью наставника, ему это удавалось без особого труда. Повзрослев, он готов был играть любую роль, лишь бы это привлекало к нему всеобщее внимание. Вот почему его раскаяние казалось неискренним – Эмиас любил только Эмиаса. Пол попытался отнять руку, но сын держал ее мертвой хваткой, оставалось только ждать, когда представление завершится.

Двадцать пятого марта паводок окончательно схлынул, и можно было начать подсчет убытков. Фабрика уцелела, хотя сильно пострадала, но теперь ткачи тем более не хотели работать на ней, и пришлось вернуться к старому и неэффективному методу надомной работы. Требовалось новое мельничное колесо, а берега реки от мельницы вдоль поля необходимо было отстроить и укрепить. На все это нужны были деньги.

Кроме того, утонули многие жители ближайших деревень, захваченных паводком, и те из рабочих, кто бежал от фабрики не слишком быстро. Лихорадка – кое-кто называл ее болотной лихорадкой, а другие – дымной – разгулявшаяся после наводнения, унесла еще много жизней, и среди них – младшего сына Пола, Генри, заразившегося от своей кормилицы.

Кроме того, утонули тридцать овцематок, и на их замену тоже нужны были деньги. Приближался и срок свадьбы его племянниц в апреле, когда Пол должен выплатить приданое, – где найти деньги на все это? Но тут-то ему пришел на помощь Джон Баттс, как добрый христианин, женивший своих сыновей на племянницах Пола без приданого.

– Заплатишь деньги, когда будут, – посоветовал он. – Мы ведь одна семья, неужели я буду тянуть из тебя деньги?

Солнечным апрельским днем состоялось венчание Кэтрин и Джейн в церкви Всех Святых на Римском мосту. Почти сразу же Джейн и Бартоломью отправились в Кале, где Бартоломью должен был учиться, чтобы затем возглавить управление верфью. Джон остался в Йорке помогать отцу в деле. Пол, поразмыслив, продал одно из дальних имений, около Осбервика, и отдал приданое, купил новых овец, а на оставшиеся деньги начал ремонт мельницы.

Рука выздоровела, но осталась согнутой и почти не двигалась. Рана на голове тоже зажила, но на лице на всю жизнь сохранился шрам. Когда он поднялся наконец с постели и посмотрел на себя в зеркало, то был потрясен – он стал седым. Но самые значительные изменения произошли в отношениях с Эмиасом – тот перестал посещать городские таверны, а Пол взамен передал ему больше прав на управление имением и семейными делами. Они по-прежнему часто спорили, обсуждая многие хозяйственные вопросы, но не столь ожесточенно, как раньше, и Эмиас уже не перечил отцу только из духа противоречия. Нового Эмиаса, послушного и примерного сына, любить было не легче, чем закоренелого грешника Эмиаса, но сосуществовать с ним стало гораздо проще.

Глава 14

Наконец дела сдвинулись с мертвой точки, и самое важное, чего добивались последние шесть лет, стало возможным. Королеву Екатерину сослали в небольшой дворец в Данстэбл, где у нее был мизерный двор и всего-навсего четыреста слуг. Принцесса Мария жила в Ричмонде, и ей запрещали видеться с матерью. Никто из них еще не смирился с поражением, так как их поддерживали два испанских посланника, множество епископов и даже сам папа, который продолжал уговаривать Генриха, пусть и осторожно, снова пустить Екатерину в свою постель.

Отметили Рождество, наступил новый, 1532 год, с традиционными подарками. Королева Екатерина послала королю золотую чашу, которую он отставил в сторону, даже не поблагодарив дарительницу. Зато Анне он отремонтировал ее апартаменты в Уайтхолле, где стены были затянуты алым шелком и парчой, а она ему подарила шахматы из слоновой кости, и оба были в восторге друг от друга. Нанетта преподнесла Анне подушку черного бархата, на котором она вышила анютины глазки, в колорите, любимом Анной, – пурпурном, алом, темно-желтом, а Анна подарила Нанетте орехово-белого спаниельчика. Нанетта назвала его Аяксом, чем привела Анну в неописуемое веселье:

– Трудно было подобрать более неподходящее имя, – заметила она, – если он хоть немного похож на свою мать, то он будет скорее кроток, как крольчонок, чем станет воином.

– Т-с, ты его обидишь, – возразила Нанетта, – пусть это громкое имя будет компенсацией за его малый рост.

Они сидели в покоях Анны за шитьем, а неподалеку расположились Мэдж и Мэри Уайат, а еще дальше – множество фрейлин рангом пониже, так как теперь Анна практически получила статус королевы, и одним из пробных камней обладания этим статусом была большая свита. Но Анна, кажется, не замечала этого, она стала гораздо спокойней, и ее истерические припадки, вызванные неопределенностью положения и беспомощностью, исчезли. Нанетта уже сейчас считала ее королевой.