Князек - Хэррод-Иглз Синтия - Страница 34

Книга вторая

Единорог

Глава 9

Со смертью Елизаветы умерла и часть души Пола – весь мир словно рушился... Он погружался в воспоминания о тех благословенных временах, когда она была жива, семья крепка и все здоровы и счастливы – подобно Адаму, печалящемуся о навеки потерянном рае...

Дети один за другим покидали его: Джейн не в чем было упрекнуть – ее брак оказался весьма удачен, и несколько раз на неделе она навещала отца. Мэри по-прежнему жила в Дорсете и в следующем году должна была обвенчаться с Даниэлом Беннеттом. Но что же остальные?

...Джон, его гордость, пошел наперекор отцовской воле и покинул отчий дом, оставшись в мрачном Нортумберленде, в надежде заполучить руку Мэри Перси – да полно, удастся ли ему это? А его любимое дитя, радость его сердца, Пол-младший? С тех пор как он просил у отца позволения жениться на кузине Чэрити и получил отказ, он замкнулся в себе и порой по нескольку дней пропадал, напиваясь до бесчувствия в грязных тавернах... Теперь вот Леттис, милашка, глупышка Леттис, столь успешно делавшая придворную карьеру, стала жертвой бесстыдной похоти неотесанного шотландского барона – и Пол вынужден был дать согласие на их брак.

Хотя в определенном смысле это была вовсе не плохая партия – Гамильтон богат, знатен и крепко стоит на ногах... Но ведь он чужак, к тому же протестант – да и то, что все решилось без его участия, бесило Пола.

– Какие у меня были планы относительно Леттис! – говорил он Нанетте во время ее последнего посещения. – И в них вовсе не входило, чтобы девочка со столь блестящим будущим прозябала в варварском замке! Чего она там наберется? Ей придется оставить королевскую службу. И вот еще что: было стыдно испрашивать позволения у королевы на брак, который фактически уже заключен! Если бы не твое вмешательство...

Нанетта воздела руки:

– Но я же ничего не сделала! Королева совсем не возражала. После того, как женился лорд Дарнли, ей нет никакого дела до того, что происходит с фрейлинами!

– А это и того хуже... – проговорил Пол угрюмо. – Если королеве безразлично, это значит...

– Ну-ну, не думай о девочке очень уж дурно! – возразила Нанетта. – Уверена, в том, что произошло, не ее вина. Леди Сомс шепнула мне, что Гамильтон множество раз осведомлялся о Леттис и ее семье задолго до того, как все случилось. Похоже, он вначале все прикинул, хорошенько рассчитал – и только затем стал действовать. У бедняжки Леттис не было выбора...

– Не было выбора... – Пола шокировали эти слова, и печаль овладела им с новой силой. – О, тетя Нэн, теперь она для нас потеряна! Замужем за протестантом, подумать только! Она потеряна для нас, и душа ее погибла!

– Кто знает... – протянула Нанетта. – Наше дело – молиться за нее, просить Господа, чтобы он дал ей силы не изменить вере отцов. Гамильтон может и разрешить ей держаться старой веры – с условием, что она будет делать это тайно...

– Но их дети...

– Поживем – увидим. Не исключено, что она будет иметь на них большое влияние...

Но безутешный Пол продолжал оплакивать ее, словно умершую – хотя сдержанно и спокойно согласился на ее брак с Гамильтоном и дал за ней прекрасное приданое. А под Рождество 1565 года семью постиг самый тяжелый удар. Пол-младший, возвращаясь в седле из города пьяным до бесчувствия, упал с лошади и всю ночь пролежал в снегу – нашли его лишь утром. Его здоровье было уже сильно подорвано пьянством, и любимейший сын Пола, проболев воспалением легких всего два дня, умер.

Пол из последних сил пытался противостоять обрушившемуся на него несчастью – он ведь все еще оставался хозяином усадьбы Морлэнд и нес груз обязанностей, от которых никто не мог его освободить. Он потух и сгорбился... Но ведь в доме были еще двое младших мальчиков – Вильям, которому исполнилось двенадцать, и восьмилетний Артур. И словно не беспокоясь о том, что дом станет еще более угрюмым, Пол начал подыскивать место при дворе для Вильяма: необходимо было вернуть королевскую милость – а кто может тронуть сердце государыни, если не Вильям, этот юный ангел?

И вот, в феврале 1566 года, Вильям отбыл ко двору – Нанетта клятвенно обещала приглядывать за ним. Пол уговорил Джозефа Баттса прислать в усадьбу Морлэнд единственного сына, десятилетнего Уолтера, чтобы маленькому Артуру было не так скучно. А затем ему удалось заполучить в усадьбу двух младших дочерей Самсона Баттса – шестилетнюю Маргарет и двухлетнюю малышку Селию, поклявшись обеспечить им будущее и выдать замуж за достойных людей.

В январе 1566 года у Джэна и Мэри родился сын, окрещенный Николасом, – и как только мать и дитя достаточно окрепли, чтобы осилить дорогу, они прибыли в усадьбу Морлэнд. Потом они стали частенько наведывался туда, и Джэн как бы случайно заговаривал о своем желании, чтобы его сын и наследник, выйдя из пеленок, жил и воспитывался в усадьбе Морлэнд. Ни он, ни Мэри и словом не обмолвились о том, что так поступить советовала им в своем письме Нанетта... Она отписала также Джейн и Иезекии, и, когда установилась хорошая погода, они стали бывать в усадьбе Морлэнд даже чаще, чем у себя дома. Пол понемногу оживал. Люди сновали туда-сюда, в доме вновь зазвенели детские голоса – жизнь возвращалась в усадьбу Морлэнд. А потом пришло известие, что Леттис забеременела…

Хотя жизнь ее была нелегка и уж тем более не безоблачна, Леттис не покидало чувство, что все с ней происшедшее – большая удача. Она стала леди Гамильтон, хозяйкой Бирни-Касл в Стерлингшире и усадьбы Гамильтон в Аберледи, что в нескольких милях от Эдинбурга. Она поочередно жила то в одной усадьбе, то в другой, следуя за мужем. Но что было лучше всего – она освободилась от своих обязанностей при дворе Марии Шотландской, и лишь изредка показывалась там – когда Гамильтону необходимо было присутствие жены на каком-нибудь балу или приеме. Ужасы, преследовавшие бедняжку в Холируце и Стерлинг-Касле, остались за дверью, которую охранял могучий Гамильтон. Ей нечего и некого было бояться – кроме него самого, волка, с которым она жила под одной крышей...

Натура этого волка, казалось, вся была соткана из противоречий – чем дольше Леттис жила с ним, тем меньше она его понимала. Что влекло его к ней? Ее красота? Ее приданое? Похоже было, что ни то и ни другое... Он принудил ее отказаться от веры отцов, что глубоко ее печалило. Но она не осмеливалась идти наперекор мужу, лишь втихомолку перебирала четки, шепча католические молитвы – да и то, когда его не было дома, и только оставшись одна в комнате, и лишь в темноте: она не доверяла слугам, кроме разве что Кэт...

Леттис неожиданно стала мачехой двух маленьких девчушек – Джин и Лесли, дочерей двух прежних жен Роба Гамильтона. Никто и словечком не обмолвился о том, что же произошло с их матерями, но она хорошенько запомнила слова леди Сомс, будто бы Гамильтон жестоко расправился с ее предшественницей... Оба дома хранили следы присутствия обеих женщин: брошенные на подоконнике пяльцы, книжка с пометками на полях в углу – но о них никто никогда не говорил, а расспрашивать она не смела. Со своими падчерицами она общалась лишь изредка. Девочки воспитывались в отдельных покоях, и общение Леттис с ними было сугубо формальным – гувернантки иногда приводили их к ней. Она пыталась быть дружелюбной, но они лишь глядели на нее угрюмо и испуганно, и называли ее не иначе как «мадам»... Но это лишь когда Роба не было дома. Под бдительным оком отца они словно теряли от ужаса дар речи...

В его присутствии у Леттис начинала кружиться голова от страха – и сладкого безумия... На людях он относился к ней с преувеличенной почтительностью, в которой, впрочем, крылась насмешка. Все, что бы он ни говорил, было двусмысленно – и чем тяжелее становилось Леттис выносить его двойственность, тем с большим наслаждением Гамильтон мучил ее. Дома он почти не обращал на нее внимания, предоставляя ей заниматься обычными женскими делами, но – в этом Леттис была уверена – слуги постоянно шпионили за ней. И лишь в спальне он, будто очнувшись, замечал, что она существует – но там его поведение озадачивало Леттис ничуть не меньше. Иногда он удостаивал жену беседой – рассказывал ей о придворных новостях, разговаривал с ней о политике и делах, словно с другом-мужчиной. А порой больно насмехался над ней, оскорблял, называя «безмозглой папистской шлюхой»... Но кончалось все неизменно в постели.