Пыльная зима (сборник) - Слаповский Алексей Иванович - Страница 37

– Все кобенишься, скот?

– Лена. Ле-на, – предупредительно сказала Нина.

– А чего он кобенится? Или тут не знает никто, что он алкоголик? Чего он не пьет-то, скотина такая?

– Он выпил! – сказал Маракурин. – Я с ним рядом это самое. Мы вместе. Ноздря в ноздрю.

– Я не пью, – сказал Неделин.

– Вот врать! – весело крикнул Маракурин.

– Врет, точно, – сказала Лена. – Вся порода их – вральная.

– Это как же понимать? – тихо ожесточилась Нина, устав быть обо всем внимательной.

– А так! Радуйтесь теперь, вы тут полные хозяева! Весь дом ваш теперь. Пусть теперь тут твой братик Костя с бабой-алкашкой поселится. Детей-алкашат заведут. А мы че ж! – Она встала и резко обняла сыновей так, что они стукнулись головами, младший заплакал и получил тут же тычка в затылок. – Мы че ж! Мы и в чужих людях поживем, и в общежитии поживем! С тараканами! У нас отца-то нету! Он есть – а нет его!

– А ты бы хотела здесь жить? – со смыслом спросила Нина.

– Зачем? Здесь ты будешь жить. Тебе с Леонидом мало собственного дома – давай и материн. Спасибо, мама, что померла.

– Да ты… Леонид!

Маракурин постучал вилкой о край тарелки.

– Поскольку это самое, – рассудил он, – то жить здесь Константину. Но у него тоже жилье его бабы. Поэтому это самое. Продать дом.

– Этого они и хотят! – сказала Лена. – Людям жить негде, а они продать хотят.

– Купи – тебе продам, – сказала Нина.

– Между прочим, – вразумительно, негромко сказала Лена, – с твоим сучьим братом я не в разводе еще. Я тут тоже права имею.

– Леонид, ты смотри! – пригласила мужа Нина. – Ты смотри!

Но Леонид мрачно смотрел на скатерть, разводя пальцем пятно на ней.

– Тихо! – сказал Неделин, быстро в уме решивший, как поступил бы Фуфачев в этой ситуации. То есть – как должен бы поступить. – Тихо! Дом мамин. Значит, теперь мой и сестры. Так?

– И Мишкин еще, – сказала Нина.

– У Мишки дом казенный еще на пять лет! – засмеялся Маракурин. – Если не это самое. Досрочно освободят. Или досрочно угробят не выходя из тюрьмы! У них это запросто!

– Так вот, – сказал Неделин. – Я ушел оттуда. От той женщины. Я буду жить здесь. С женой и детьми.

– Нужен ты, – обронила Лена.

Нина же с легкостью обрадовалась:

– Правда, Костя? Ну и живите вы, господи! Мамы нет, она бы-то прямо засчастливилась вся!

И заплакала.

– Костя! – сказал Леонид. – Ты человек!

ГЛАВА 36

Все разошлись около полуночи, остались Нина с Леонидом, Неделин, Лена с детьми. Дети уже спали на высокой бабкиной кровати. Лена с Ниной мыли посуду. Шептались.

Нина подошла к Неделину.

– Ты в самом деле пить бросил? Давно? Лечился, что ли?

– Сам бросил.

– Смотри. Жили бы, действительно, плохая разве она баба? Работница. Ну, тощая, это да. Но где на всех приятных-то наберешься, сам высматривал. А всех приятных не бывает! – Она, хвалясь, поколыхала руками свои полновесные груди. – Ты лучше поблядуй, если охота, а живи с женой, с детьми. Я вон приблядовываю помаленьку, и ничего. Мамка тоже молодец была. В сарае-то я ее с Егор Егорычем-то застукала? Царство ей небесное, горе, горе! А что? От нашего папашки – да не гулять было?

Перекрестилась, взяла под руку Леонида, который пьяно мыкался по комнате, желая помочь, но ничего толком не делая, – и увела.

Стало тихо.

Нет ничего уютнее горницы такого вот деревянного старого дома, где можешь, не вставая на цыпочки и не вытягивая слишком руки, соединить собой потолок и пол, гладкие широкие доски пола так прохладны летом, по ним так приятно ходить босиком, под потолком лампа с абажуром, а не люстра, на стенах фотографии в рамках, на телевизоре накидка с кистями, закрывающая экран, – что получилось кстати в день похорон, когда телевизор, как и зеркало, положено занавешивать. Только в таких горницах можно еще увидеть старые высокие железные кровати с набалдашниками, на кроватях – перины, на перинах – горы подушек в цветастых наволочках. Такой же ситчик и на маленьких окнах, и занавеси на двери в другую комнату из него же…

– Ну, пей теперь, – сказала Лена. – Пей и мучай нас. Сразу уйти или дождаться, пока ты нас гонять будешь?

– Я не пью.

– Мне-то зачем врать? Небритый, глаза гнойные… Или допился, не лезет уже?

– Ну, считай так.

– Тогда спать будем. Ты там, а я с детьми лягу. Говорить после будем.

– Не веришь мне?

– Отверилась давно. Подарок тоже. Да хоть ты не пей – не нужен все равно. Или, думаешь, из-за дома с тобой жить буду? Не буду. Мне станция квартиру дает. Все, спать иди.

Неделин пошел в другую комнату, задернул занавеси, разделся, брезгливо оглядел грязное тело, черные трусы, чувствуя вонь мочи и пота.

Лег, стал думать. Завтра нужно отыскать Фуфачева. Объяснить ему все. Скажу: «Не пей, можешь не пить, я-то выдержал, находясь в твоем алкогольном организме. И ты терпи. Вернись к жене. К детям. Живи, дурак. Жена у тебя – женщина на тонкий вкус, между прочим. Смуглота такая теплая, глаза карие, талия гибкая – ты что? На кого променял? Стыдись, мужик!»

Колыхнулась занавеска, вошла Лена. Встала у окна, смотрела в окно.

– Спишь?

– Нет.

– Удивил, Фуфачев. Удивил. Ты любил удивлять, ты сегодня и не пил, чтобы удивить. Да?

Неделин промолчал.

– Выхваляется всегда. Пьет – выхваляется, не пьет – тоже выхваляется. Ничего без выхвалки не делал.

– Почему не делал? Зачем обо мне говорить в прошедшем времени?

– Какой-то ты…

– Какой?

– Черт тебя… Необыкновенный какой-то.

– Почему?

– У себя спроси.

Комната была маленькой, и Неделин, не вставая с постели, дотянулся до Лены, взял ее руку, скромно сжал тонкие пальцы.

– Лена ты, Лена… Лена ты, Лена… – и пожимал костяшки пальцев, обнимая их своими пальцами.

– Чего?

– Лена ты, Лена…

– Ну чего? Не проси, не дам. Иди к своей, сифилисной.

– Я с ней ничего. Пили только вместе.

– За четыре месяца – и ничего?

– Ни разу.

– А мне, думаешь, легко без мужика? Я живая женщина. У нас вон сколько коблов, выбирай. А я не могла. На тебя плевать – от детей стыдно, старшему шесть, а он уже письку дергает, с Маришки Сердюковой, девчушка пятилетняя, трусы стащил, давай, говорит, в паровозики играть. (Вдруг коротко засмеялась.) Маришка-то убежала, а сама потом к матери подходит, говорит: «Я теперь беременная, мне в садик нельзя, я на декрет сажусь». Смех…

Лена повернулась к нему, руки не убирала, и Неделин понял: ждет.

Но как позвать ее к себе в постель, если он грязен, вонюч, если он не знает, не заразен ли в самом деле от Любки, если он не Фуфачев – и за Фуфачева в таких делах не вправе распоряжаться.

Он отпустил руку.

– Пропил все? – спросила Лена.

– Да нет. Мать же похоронили. Грех.

– Господи! – испуганно охнула Лена. – Забыла, дура, наделали бы с тобой дел, в самом деле! Спи, спи. – Провела рукой по его грязным волосам.

Он повернулся лицом к стене, зарылся лицом в подушку и заплакал, в который уже раз за сегодняшний день.