Женщины Цезаря - Маккалоу Колин - Страница 142

— Ты права, Bona Dea не может оставаться без сна до февраля. Может быть, назначить шестой день перед идами?

— Отлично, — сказала, вздохнув, Теренция.

— Bona Dea счастливо отойдет ко сну, — утешил их Цезарь. — Мне жаль, что каждая беременная женщина, присутствующая на празднике, должна будет принести специальную жертву, куда более серьезную. Я больше ничего не буду говорить. Это дело женщин. Помните только, что ни одна римлянка не осквернила Bona Dea. Это сделал мужчина, а девушка, его сообщница, не была римлянкой.

— Я слышала, — сказала Теренция, вставая, — что Публию Клодию очень нравится мстить. Но ему не понравится месть Bona Dea.

Аврелия осталась сидеть. Она молчала, пока не закрылась дверь за Теренцией и Фабией.

— Я отослала Помпею собирать вещи, — сказала она.

— Надеюсь, все, что ей принадлежит?

— За этим проследили. Бедняжка! Она так плакала, Цезарь. Ее невестка отказывается принять ее, Корнелия Сулла — тоже. Это так печально.

— Знаю.

— Жена Цезаря, как и все в семье Цезаря, должна быть вне подозрений, — процитировала Аврелия.

— Да.

— Мне кажется, неправильно наказывать ее за то, чего она не совершала, Цезарь.

— Мне тоже так кажется, мама. Тем не менее у меня не было выбора.

— Сомневаюсь, что твои коллеги протестовали бы, если бы ты не стал разводиться с ней.

— Может быть, и так. Но я — против.

— Ты жесткий человек.

— Если мужчина — не жесткий человек, мама, он неизменно попадает под башмак женщины. Посмотри на Цицерона, на Силана.

— Говорят, Силан быстро сдает, — сказала Аврелия.

— Я верю этому. Тот Силан, которого я видел сегодня утром, долго не протянет.

— У тебя может появиться причина пожалеть о том, что ты будешь разведен в тот момент, когда Сервилия овдовеет.

— Время сожалеть об этом может наступить тогда, когда мое кольцо будет надето на палец Сервилии.

— В некоторых отношениях это будет хороший союз, — сказала Аврелия, умирая от желания знать, что же ее сын думает на самом деле.

— В некоторых отношениях, — согласился он, загадочно улыбаясь.

— Неужели ты ничего не можешь сделать для Помпеи? Только вернуть ей приданое и ее вещи?

— А почему я должен что-то делать?

— Да просто потому, что ее наказание незаслуженное и она никогда не найдет себе другого мужа. Какой мужчина женится на женщине, чей муж подозревает ее в совершении святотатства?

— Это пятно — на мне, мама.

— Нет, Цезарь, не на тебе! Ты знаешь, что она не виновата. Но, разведясь с ней, ты не сказал об этом всему Риму.

— Мама, мое терпение кончается, — мягко проговорил Цезарь.

Аврелия немедленно встала.

— Значит, ты ничего для нее не сделаешь?

— Я найду ей другого мужа.

— Кто может жениться на ней после такого?

— Думаю, Публий Ватиний с удовольствием женится на ней. Внучка Суллы — большая награда для человека, чьи собственные предки были италийцами.

Аврелия подумала над его словами, потом кивнула:

— Отличная идея, Цезарь. Ватиний был таким любящим мужем Антонии Кретики, а она была такой же глупой, как наша бедная Помпея. О, великолепно! Он будет настоящим италийским мужем, он никуда ее от себя не отпустит. А она будет слишком занята, чтобы иметь время для «Клуба Клодия».

— Ступай, мама! — вздохнул Цезарь.

Второй ритуал Bona Dea прошел без помех, но женскому населению Рима понадобилось много времени, чтобы успокоиться. Много забеременевших за это время женщин последовали примеру присутствовавших на первой церемонии. Весталки раздали почти все снадобье, приготовленное из ржи. Количество новорожденных мальчиков, оставленных у Каменной горы, было беспрецедентным, и впервые на памяти людей ни одна бездетная пара не взяла брошенного ребенка себе. Все младенцы умерли, никому не нужные. Город заливался слезами и соблюдал траур до первого майского дня, но тогда стало еще хуже: в тот год сезоны настолько не совпадали с календарем, что змеи еще не проснулись, и поэтому никто не знал, простила ли их Благая богиня.

Публия Клодия, виновника всего этого несчастья и паники, избегали. Люди плевали ему вслед. Одно лишь время могло погасить религиозный кризис, но Публий Клодий был постоянным напоминанием о случившемся. Он не предпринял единственного разумного в такой ситуации шага — он не уехал из города. Он начисто отрицал свою вину и говорил, что никогда не был в Общественном доме.

Фульвии тоже потребовалось время, чтобы простить его. Она простила его только после того, как горе, вызванное вынужденным абортом, начало терять остроту, и только потому, что она сама видела: для него это тоже явилось горем. Тогда зачем, зачем он так поступил?

— Я не подумал! Я просто не подумал! — рыдал он, пряча голову в ее коленях. — Это казалось такой веселой шуткой!

— Ты совершил святотатство!

— Я не думал, что это святотатство, я просто не думал! — Он поднял голову, посмотрел на нее покрасневшими глазами под распухшими веками. — Мне казалось, это всего лишь глупая устаревшая женская традиция — устраивать кутеж без мужчин. Все напиваются, а потом занимаются любовью, или мастурбируют, или еще что-то делают. Я просто не думал, Фульвия!

— Клодий, Bona Dea — это не то, что ты сейчас сказал. Ее праздник — это священный обряд! Я не могу рассказать тебе, в чем именно он заключается. Если я тебе расскажу, я вся высохну и всю оставшуюся жизнь буду рожать змей! Bona Dea — наша богиня. Все другие богини общие, они и для мужчин тоже: Юнона Луцина, богиня деторождения, Юнона Соспита, спасительница, и все остальные. Но Bona Dea — только наша. Она заботится обо всем, что касается только женщин, о чем мужчины знать не могут, не хотят. Если ее не уложить спать надлежащим образом, она не сможет проснуться как полагается. А Рим — это не только мужчины, Клодий! Рим — это и женщины!

— Меня будут судить и осудят, да?

— Кажется, да, хотя никто из нас не хочет этого. Если тебя будут судить мужчины, то это значит, что мужчины могут хитростью проникать туда, где им не место. Они узурпируют божественность Bona Dea. — Она невольно содрогнулась. — Меня ужасает не то, что судить тебя будут мужчины, Клодий, а то, что с тобой сделает Bona Dea. Ее нельзя подкупить, как можно подкупить присяжных.

— В Риме не найдется столько денег, чтобы подкупить этих присяжных.

Но Фульвия только улыбнулась.

— Придет время, и будут деньги. Мы, женщины, не хотим этого. Возможно, если этого можно избежать, Bona Dea простит. Единственное, чего она не простит никогда, — если мир мужчин возьмет на себя ее полномочия.

Только что вернувшийся из Испании, где он служил легатом, Публий Ватиний сразу ухватился за возможность жениться на Помпее.

— Цезарь, я очень тебе благодарен, — произнес он, улыбаясь. — Естественно, ты не мог больше считать ее своей женой, я понимаю. Но я также знаю, что ты не предложил бы ее мне, если бы действительно считал ее причастной к святотатству.

— Рим не так снисходителен, как ты, Ватиний. Многие думают, что я развелся с ней, потому что у нее была интрижка с Клодием.

— Мнение Рима не имеет для меня значения, а твое слово — имеет. Мои дети будут Антонии и Корнелии! Только скажи мне, как я могу отблагодарить тебя.

— Это легко сделать, Ватиний, — ответил Цезарь. — В следующем году я уеду в провинцию, а через год буду выдвигаться на должность консула. Я хочу, чтобы ты выдвинул свою кандидатуру на место плебейского трибуна одновременно со мной. — Он вздохнул. — Поскольку в том же году будет выставляться и Бибул, очень возможно, что он станет моим коллегой-консулом. Единственный второй кандидат из числа аристократов в том году — это Филипп, но я считаю, что на данный момент эпикуреец в нем перевешивает политика. Он не в восторге от своего преторства. Прежние преторы сочувствуют ему. Поэтому если вторым консулом одновременно со мной окажется Бибул, мне может очень понадобиться хороший плебейский трибун. А ты, Ватиний, — весело заключил Цезарь, — будешь очень способным плебейским трибуном.