Тайны Далечья - Юрин Денис Юрьевич - Страница 49

– Да дослушай до конца, дурья башка, в чем хитрость-то самая важная кроется! Что за глупость, из-за нетерпеливости от счастья своего отказываться?! – закричал вор, да с таким надрывом, что тюремщик его в дверях застыл и снова к нему повернулся.

– Возьмем мы в усадьбе немного, да и то для отвода глаз! – боясь, что страх перед господами имевший Налимыч вновь передумает, затараторил воришка. – Отбери мужичков крепких с десяток да как следует их вооружи! По дороге к усадьбе барской рощица будет, вот там-то вы нас с чужеземцами и встретите. Перебить троих, дело плевое, тем паче что они о замысле нашем не ведают! Когда люди барина да стража из города в погоню пустятся, то лишь три тела бездыханных на дороге найдут. И что им подумается?!

– Что наемники чужеземные созорничали, а те лишь по городам сиживают. Окромя меня, никто из округи сброд заморский не нанимал, – широко заулыбался мужик, наконец замысел вора постигнув.

– Даже соседи твои, верняк, не знают, что латники на службе охранной состоят. За забором высоким ничего не видать, а ты их вряд ли открыто привез! Я ж тебя понял, ты мужик толковый, поводов для слухов не подаешь!

– Дело говоришь! – обрадовался Налимыч. – Повозка крытой была, и о наемниках соседи не ведают, поэтому и погоня не по деревням да лесам рыскать будет, а прямехонько в город отправится… там дознание и казни учинять!

– Часть добра малая у тебя в руках сразу окажется, а там ты меня к сундучку подпустишь, и я вещице волшебной все те драгоценности закажу, что я в сокровищнице барской узрею и в руках подержу. Так вот и получится, что барским было, нашим с тобой станет, и ни слухов тебе, ни молвы, ни топора заплечных дел мастера! А теперь представь, сколько барских усадеб на землях далеченских, сколько домов купеческих да ювелирных лавчонок! Козлы ж отпущения всегда сыщутся, но дела до них нам с тобой нету! Меня не зря Чиком прозвали, дела сложные и на первый взгляд невозможные всегда способ нахожу, как орешки чикать… лишь скорлупки летят! Не придется нам с тобой добро тяжелое таскать да страхом полниться, что подручные обворуют. Достаточно лишь до богатств добраться и руками потрогать!

Понравилась Налимычу затея, заиграли в глазенках прищуренных огоньки веселые, но так уж водится, что люди, в торгах опытные, чувства свои чужакам не показывают. Не искривились губы толстосума в ухмылке радостной, да и слов одобрительных Чик не услышал.

– Готовься, – лишь произнес злодей и тут же за дверью скрылся.

К чему нужно готовиться и, главное, как, когда по рукам и ногам связан, Чик не понимал, но гадать ему предстояло недолго. Скрипнула вскоре жалобно дверь, и на пороге Карб появился. Недовольство на заспанном лице мужика было явным. Хоть ни слова слуга верный не сказал, но прочел воришка по глазам, что злило тюремщика хозяина решение. Рад был бы Карб ему шею свернуть, но то Налимычем строго-настрого запрещено было.

Нисколечко не боясь, что пленник сбежит иль, чего доброго, с кулачишками на него набросится, развязал мужик веревки, да и от наковальни ногу парня отвязал, правда, ненадолго, поскольку вышел тут же, а когда вернулся, цепь приволок.

«Ишь чего, мерзавец, удумал! Что я ему, пес цепной!» – возмутился про себя Чик, но вслух ничего не сказал, поскольку всякие пререкания бессмысленны были. Не доверял ему пока хозяин, оно и понятно! Остерегался хитрец, не исключал возможность обмана, и что Чик, в подвале оставшись, волю колдуна вдруг исполнить захочет и сундук запрет. Хоть перед тем как повязать, одежку пленника бесчувственного и обыскали, но вор, он и в темнице вор, отмычку ладную смастерить быстро сможет.

Надел Карб на шею парня обруч железный да цепью его к стене приковал. Затем, так ни злого, ни смешливого слова не вымолвив, снова ушел, а когда возвратился, ломоть хлеба большой и котелок с похлебкой принес.

«Расщедрился Налимыч на угощение, значит, и взаправду поверил!» – здраво рассудил вор, жадно на похлебку накинувшись. Горячо было варево да вкусно, жаль только, быстро закончилось. Очистил Чик дно котелка остатками хлеба, рот рукавом вытер да призадумался. Полезли от безделья мысли дурные в голову: «А вдруг просчитался я? А вдруг богач деревенский не настолько жаден да глуп, как я рассчитывал?» Медленно время тянулось, тревога в сердце закравшаяся ни спать, ни заняться ничем не давала. Маялся Чик, маялся, и сам не заметил, как задремал.

Проснулся парень от грубого тычка в бок. Открылись глаза заспанные, а Карб над ним стоит да цепью гремит, ее от стены отстегивая. Дужка крепежная старенькой была, проржавевшей, так что пришлось верзиле помучиться, а как справился, тут же намотал цепь на ручищу да молча пленника к двери и потащил.

В узилище чувство времени теряется, в особенности когда один сидишь и компании для разговора нет. Никак не думал Чик, что ночь уже приближалась, полагал, что лишь к полудню дело движется, а как вытащил его Карб наружу, удивился вор, аж ахнул. Черно совсем небо было, без месяца и без звезд; а вокруг тишина такая, что Чику не по себе стало. Двор был пуст, лишь телега, запряженная кобылкой старенькой, посереди стояла, в окнах дома свет не горел, и даже псы цепные притихли, на чужака не порыкивали. Не так представлял себе парень отъезд на дело лихое, ох, не так, но даже не знал, огорчаться ему или радоваться. Одно утешение, Карб ему долго задумываться не дал. Подтащил слуга Налимыча пленника к телеге, руки и ноги крепко вожжами старыми связал да небрежно, как тюк с пшеницей, на днище его и кинул, а затем шкурами овечьими с головой укрыл. Хорошо было лежать, тепло, только чуток душновато и очень боязно. Не так все шло, как пареньку прежде виделось, и поэтому непонятно было, то ли ему тихо лежать да развязки ждать, то ли вожжи ослабить попытаться и бежать?

И трижды вор вздохнуть не успел, как сотряслась телега от тела возницы грузного да с места двинулась. Хорошо вез Карб, более надобности не тряс, за что и был Чик ему благодарен, хоть и знал, что не о его удобстве пекся Налимыча слуга, а полозья берег. Впрочем, и шкуры теплые не для его согрева были сверху положены, а для того, чтобы не ровен час кто из соседей, бессонницей мучившихся, его случайно не заприметил.

Полчаса ехали, может, час. Незадолго до остановки понял парень, что поездка к концу движется, поскольку съехала телега с большака и по снегу, слегка примятому, поехала. А как кобылка остановилась да Карб овечьи шкуры с него скинул, увидел Чик, что заехали они в небольшую рощицу, как раз ту самую, что между деревней и барской усадьбой находилась.

После темноты кромешной свет костров по глазам резанул, да так сильно, что пленник прослезился и от боли зажмурился. Карб же, времени попусту не тратя и его страданий совсем не замечая, схватил парня за шкирку, приподнял, руки-ноги ему на весу развязал, да и с телеги в сугроб с таким омерзением на лице кинул, будто не человека живого привез, а мешок с дерьмом. Упал воришка в снег и сразу глубоко в сугроб погрузился, отчего хохот вокруг громкий послышался. Поднялся парень, отер снегом лицо да глаза и открыл, смотреть ему куда легче стало…

Рощица уже не была тем тихим, спокойным местечком, каким он ее ранее видывал. Расположился в ней лагерь то ли охотников, то ли разбойников. Вокруг трех костров две-три дюжины мужиков сидело: одних парень во дворе у Налимыча видал, ну а другие и вправду разбоем промышляли, по зову богача из чащ дремучих повылазили, где они в землянках потаенных и норах звериных между набегами на большак отсиживались. Затерялись в море меховых шапок да тулупов доспехи троих наемников, но парень все же заморских воителей заприметил. Особняком они от мужиков держались и похлебкой из общего котла брезговали.

– Ну что, любуешься?! Любуйся, любуйся, то правильно! – раздался вдруг за спиной смешок Налимыча, приблизившегося бесшумно и незаметно, как вор заправский. – Хоть ночка темна и неприветлива, но радуйся ей, как я. Она нашу жизнь поменяет, из босяка в богача тя превратит, а меня, бог даст, хозяином далеченским сделает! У кого деньжата водятся, тому и сам князь в ножки кланяться не брезгует!