Гуарани - де Аленкар Жозе - Страница 66

— Пери, — в отчаянии сказала девушка, — почему ты не поступил так, как тебя просила твоя сеньора?

Индеец не знал, что ответить. Он боялся, что потерял расположение Сесилии, и мысль эта отравляла ему последние минуты жизни.

— Разве я не сказала тебе, — рыдая, продолжала девушка, — что не хочу жить, если ради этого тебе придется умереть?

— Пери уже просил у тебя прощения, — пробормотал индеец.

— О! Если бы ты знал, сколько горя ты причинил сегодня твоей сеньоре! Но я прощаю тебя.

— Правда? — воскликнул Пери, и лицо его просветлело.

— Да, Сесилия прощает тебе все, что она выстрадала, и все, что ей еще придется перенести! Но это будет длиться недолго…

Слова эти девушка произнесла с грустью, в них было великое смирение; она понимала, что никакой надежды на спасение нет, и мысль эта ее, видимо, утешала.

Но договорить она не успела; слова замерли у нее на губах. Вся дрожа, она впилась глазами в Пери; во взгляде ее был страх.

Пери переменился в лице, судорога исказила его черты; щеки ввалились; губы посинели; волосы стали дыбом; зубы стучали; вид его был ужасен.

— Яд! — в ужасе закричали все.

Сесилия кинулась к индейцу, пытаясь вернуть его к жизни.

— Пери! Пери! — повторяла она, согревая руками его похолодевшие руки.

— Пери расстается с тобой навсегда, сеньора.

— Нет! Нет! — кричала девушка, сама не своя. — Я не хочу, чтобы мы с тобой расстались! Ты злой, злой!.. Если бы ты по-настоящему любил свою сеньору, ты бы ее не покинул!

Слезы хлынули у нее из глаз; от горя она уже не понимала, что говорит. Это были какие-то обрывки слов, полные тоски и ужаса.

— Ты хочешь, чтобы Пери жил, сеньора? — сказал индеец, растроганный ее отчаянием.

— Да! — взмолилась девушка. — Я хочу, чтобы ты жил!

— Пери будет жить!

Индеец напряг все силы, чтобы пошевелить своими уже почти одеревеневшими ногами, сделал несколько шагов и исчез за дверью.

Из окна было видно, как он сошел вниз на лужайку и скрылся в лесу.

Последние его слова на какое-то мгновение вернули дону Антонио де Марису надежду. Однако почти тотчас же им снова овладело сомнение; он решил, что индеец бредит.

Но Сесилия не только надеялась, она была почти уверена, что Пери не может ошибиться. Пери никогда не обещал ничего такого, что бы потом не исполнилось; немыслимое для других для него было просто — так тверда и непоколебима была его воля, такое сверхчеловеческое могущество даровали ему сообразительность и сила.

Когда дон Антонио де Марис и его семья, удрученные горем, собрались вместе, стоявший у двери кабинета Алваро вдруг вздрогнул и показал фидалго на молельню.

Стена в глубине комнаты пошатнулась, словно дерево, которое вдруг качнул ветер. Казалось, что вот-вот она рухнет.

Дон Антонио сохранял спокойствие. Приказав всей семье уйти в соседнюю комнату, он вытащил из-за пояса пистолет и, зарядив его, стал вместе с Алваро возле двери.

В ту же минуту послышался страшный грохот, и, окруженные облаком пыли, поднявшейся из обломков, в залу вломились шесть человек.

Возглавлял их Лоредано; не удержавшись на ногах, он упал, но вскочил и в сопровождении своих товарищей кинулся прямо в кабинет, где была семья дона Антонио.

Но вдруг все остановились как вкопанные, побледнев и дрожа от страха.

Глазам их предстала ужасная картина.

Посреди кабинета стоял сосуд из глазурованной глины, из тех, что в ходу у индейцев, вмещавший не меньше арробы пороха. Из горлышка этого сосуда выходил длинный фитиль, спускавшийся на дно погреба, где хранились все боевые припасы фидалго.

Дон Антонио де Марис и Алваро с пистолетами в руках следили за действиями авентурейро, чтобы в случае надобности тут же поджечь порох. Дона Лауриана, Сесилия и Изабел, стоя на коленях, ждали, что с минуты на минуту все взлетят в воздух.

Это и было то страшное оружие, о котором упоминал дон Антонио, когда говорил Алваро, что господь дал ему силу уничтожить всех своих врагов.

Теперь кавальейро понял, почему дон Антонио заставил его взять с собою всех людей для спасения Пери и что он имел в виду, говоря, что сумеет отстоять свою семью один.

Бунтовщики тоже вспомнили слова дона Антонио о том, что все они в его руках и, стоит ему только сжать кулак, он раздавит их, как комок глины. Окинув помещение блуждающим взглядом, шестеро преступников хотели было уже спасаться бегством, но страх приковал их к месту.

Послышался шум голосов, и в дверях появился Айрес Гомес в сопровождении нескольких авентурейро.

Лоредано понял, что на этот раз он безвозвратно по-гиб, и приготовился дорого продать свою жизнь. Но неудача подстерегала его и тут: двое из его сообщников вдруг упали на пол, корчась в страшных судорогах, с воплями, взывавшими к сочувствию и состраданию.

Вначале никто не мог понять причины этой внезапной и жестокой смерти, но потом вспомнили о яде, и все стало ясно.

Люди, которых привел Айрес Гомес, скрутили Лоредано руки и, упав на колени перед доном Антонио, пристыженные и смущенные, стали умолять его простить их преступление.

Фидалго, не меняя позы, взирал на все эти события, следовавшие друг за другом с головокружительной быстротой; можно было подумать, что он, подобно богу-громовержцу, спокойно парит над человеческими страстями, бушующими у его ног.

— Ваше преступление из тех, простить которые нельзя, — сказал он, — но мы доживаем сейчас свои последние дни, а господь нам велит перед смертью прощать обиды. Встаньте, и приготовимся умереть, как подобает христианам.

Авентурейро поднялись с колен и, вытащив Лоредано вон из комнаты, вернулись к себе в галерею, чувствуя, что с души их свалилась большая тяжесть.

Теперь, после всех пережитых ужасов, семья смогла наконец хоть немного отдохнуть и прийти в себя. Несмотря на отчаянное положение, в котором они находились, примирение с восставшими принесло им какой-то проблеск надежды.

Один дон Антонио де Марис не тешил себя иллюзиями: этим утром он окончательно убедился, что, если айморе и не победят его силой оружия, они возьмут обитателей дома измором. Запасы продовольствия были на исходе, и только успешная вылазка могла спасти семью от голодной смерти, куда более мучительной и жестокой, чем мгновенная смерть от руки врага.

Фидалго решил, однако, испробовать все средства, прежде чем признать себя побежденным; он хотел умереть со спокойной совестью, с чувством исполненного долга и удовлетворением от мысли, что сделал все, доступное человеческим силам.

Он подозвал к себе Алваро и долгое время о чем-то говорил с ним вполголоса; они совещались, как привести в исполнение новый план, который мог их спасти.

В это время авентурейро, собравшись вместе, устроили суд над братом Анджело ди Лука и единогласно приговорили его к смертной казни.

После того как приговор был вынесен, они стали обсуждать, какую смерть следует избрать для беглого монаха. Мнения разделились: предлагались разные виды казни, один страшнее другого, но в конце концов было решено, что отступник должен умереть на костре; именно так инквизиция наказывала еретиков.

На площадке поставили высокий столб и обложили его дровами и хворостом; потом к этому столбу привязали Лоредано. Тот спокойно вынес все оскорбления и не проронил ни слова.

С той минуты, когда его выволокли из кабинета дона Антонио де Мариса, итальянцем овладело глубокое безразличие ко всему. Он понимал, что виноват и что ему не избежать самой суровой кары.

Однако, когда его привязывали к столбу, произошло нечто такое, что вдруг вывело этого совершенно уже отупевшего человека из состояния апатии.

Один авентурейро, из числа его бывших сообщников, подскочил к Лоредано и, сорвав с него пояс, показал этот пояс своим товарищам. Итальянец, видя, что у него отняли его сокровище, почувствовал боль, вероятно, более жестокую, чем та, какой он ждал от пламени костра; для него не могло быть пытки тяжелее, чем эта.

В последние часы единственным его утешением была мысль, что тайна, которой он владел, но уже не мог воспользоваться, умрет вместе с ним, что ни один человек на свете не станет обладателем сокровищ, ускользнувших из его рук.