Полицейский [Архив сыскной полиции] - Хруцкий Эдуард Анатольевич - Страница 75

– Интересно у нас получается, – Мартынов в сердцах сломал карандаш, – я человека на смерть посылаю, а ему не верят. – Я никому не верю. – Что вы хотите? – Шофер на авто. Должен быть мой человек.

– Только что Бахтин прочел нам целую лекцию о работе с агентурой…

– Вы теряете революционное сознание, товарищ, нельзя сравнивать агента царской полиции и нашего товарища.

– Хорошо. Решайте с Манцевым.

Мартынов встал, давая понять, что разговор окончен. Утром вся группа собралась в кабинете.

– Так, – Бахтин старался избегать обращений, – сейчас Литвин доложит нам суть дела. Прошу вас, Орест.

– Значит, так, – Литвин достал бумажку, – в день налета на сыскную полицию на входе стоял старший городовой, Никитин. Его преступники оглушили, а в помещении был чиновник Кулик. Его тоже ранили. Городовой Никитин нынче проживает в деревне Лужники и занимается огородничеством. Кулик находится по старому адресу и работает бухгалтером в жилтовариществе. – Значит, едем в Лужники. Бахтин встал, начал надевать пальто.

– Вы наш новый механик? – спросил он молодого человека в кожаной куртке на меху. -Да. – Москву хорошо знаете? – Знаю. – Тогда поехали.

Машину им Манцев выделил хорошую. Большой «Руссо-Балт» в прекрасном состоянии. Бахтин молча курил, поглядывая по сторонам. Зимняя Москва словно вымерла. Город, заваленный снегом, походил на иллюстрацию из старых сказок.

– А что, дворники не работают? – поинтересовался Бахтин у механика.

– Теперь буржуазный элемент чистит улицы. Дворник – пролетарий.

– Вам, молодой человек, надо уяснить одно. Дворник должен чистить улицу, сыщик ловить воров, инженер работать на заводе, а учитель учить детей.

– Вот они, буржуи, – радостно засмеялся шофер. Бахтин увидел группу людей в чиновничьих шинелях и зимних пальто, лопатами разгребавших снег на трамвайных путях. – А где же путевые рабочие? – Они – пролетариат.

– Значит, вы, проповедуя бесклассовое общество, признаете право одних возвышаться над другими? – Это же буржуи.

– А кем вы, юноша, были до революции? По вашему лицу и рукам я вижу, что на заводе Михельсона вы не вкалывали? – Я учился в реальном училище. – Похвально. – А ваш папаша кем был? – Я порвал со своим классом. – Порвать письмо можно. Запомните это. Бахтин замолчал, понимая всю бессмысленность этого спора. Авто бывший реалист вел неплохо. И то слава Богу.

А Москва набегала на лобовое стекло машины. Горбатилась заснеженными улочками, петляла переулками, выкидывала машину на прямые элегантные улицы.

Ближе к окраинам потянулись забавные, словно в землю вросшие деревянные домики. Над трубами плыл дым. Деревья огромных рощ были засыпаны снегом и напоминали о Рождестве.

Москва была уютна и прекрасна, как всегда. Даже пестрые плакаты новой власти не могли испортить ее.

Миновали заставу. Поле началось. С Москвы-реки набежал ледяной ветер, потянулись огороды, засыпанные снегом.

У въезда в деревню Бахтин приказал остановить машину. – Почему? – спросил Батов.

– Нам шум не нужен. Здесь авто привлечет внимание. Первым им на улице попался пьяненький мужичок.

– Скажи-ка, братец, где Никитин живет? – спросил Бахтин. – Здесь, – ухмыльнулся мужичок. – А где? – Так вы против его дома стоите. – Спасибо. – Спасибом сыт не будешь, – засмеялся мужик. – На, – Бахтин протянул ему кредитку. – Премного благодарен, барин. – Ну, Батов, это тоже пролетарий? – Я, Александр Петрович, в эти споры не лезу.

– Пошли. Батов у калитки. Алфимов и Литвин со мной.

В усадьбе Никитина чувствовался железный порядок. Дорожки к дому были аккуратно разметены. Снег убран. Тропинка от крыльца до сарая посыпана песком.

– Хозяйственный мужик. Порядок у него. Посмотрите, дом покрашенный, ставни резные, как надо, на дворе разметено.

Видимо, чистота и порядок вызывали в сердце бывшего боцмана приятные эмоции. Дверь в доме открылась, и на порог выскочил хозяин в нагольном полушубке, накинутом на плечи.

– Здравия желаю, ваше высокоблагородие, – рявкнул он и повернулся к Литвину. – Здравия желаю, ваше благородие.

– Ну ты даешь, друг, – засмеялся Алфимов, – прозвища-то эти новая власть отменила.

– Это для тебя, морячок, а для меня господин коллежский советник по гроб высокоблагородием останется.

– Мы к тебе, Никитин, по делу. – Бахтин протянул городовому руку.

Протянул и подумал: а сделал бы он это два года назад? – Прошу до горницы.

В доме было уютно, тепло и чисто, пахло чем-то жареным. На стенах висели военные литографии, несколько фотографий хозяина в полном сиянии полицейского мундира.

– Не боишься, Никитин? – Алфимов сел на стул, поправил тяжелый футляр маузера.

– А мне, морячок, бояться нечего. Я всю службу при сыскном деле. Мазуриков ловил. А жиганье что при старой власти, что при новой жиганьем останется. Садитесь, ваше высокоблагородие. Какая нужда во мне будет?

– Спасибо, Никитин. Скажи-ка, братец, ты на дверях стоял, когда нашу контору громили?

– Так точно. За день до того у нас оружие отняли. Потому такое безобразие и случилось. – Вспомни, как дело было. – Сначала мотор военный подъехал… – Почему военный?

– Так зеленый весь, со знаком и цифрой семнадцать. Из него четверо вылезли. – Кого-нибудь запомнил?

– Одного. У него погоны подпрапорщика были и на куртке Георгиевская медаль. Шрам у него на подбородке. Он-то меня по голове ударил, дальше не помню. Сомлел. – Ну спасибо, Никитин. – Бахтин встал.

– Нет, ваше высокоблагородие, не по-христиански получается. В какие года такая персона, как вы, ко мне пожаловали. Не отпущу просто так. Не обессудьте. Марья, на стол накрывай! – Там у нас еще один человек, – сказал Алфимов.

– У калитки, что ли, – хитро прищурился Никитин, – так зови его.

Через час они ехали обратно. Алфимов и Батов обсуждали никитинское угощение и сошлись на том, что не все городовые были сволочами.

– Меня оставите на Арбате, – приказал Бахтин, – я к Кулику. Вы все на Лубянку, никуда не отлучаться, ждать приказаний.

– Александр Петрович, – попросил Алфимов, – разрешите с вами. Уж больно хочется в дело вникнуть. – Хорошо, Миша. На Арбате машина остановилась.

– Мне за вами приехать? – спросил бывший реалист. – Я телефонирую.

Как же изменился милый Валентин Яковлевич за последний год. Ссутулился, постарел, даже походка стала старческой. Бахтину он несказанно обрадовался, прослезился даже. – Значит, живы, Александр Петрович? – Жив.

– А наши говорили, что вас расстреляли братишки. Сейчас чайку соображу.

Алфимов с удивлением оглядел комнату. Шкафы с книгами, фотографии в рамках на стене, потертая мебель.

– Неужто он, Александр Петрович, в полиции служил? – Да, Миша. – Живет-то бедно.

– Хорошо в полиции жили только взяточники. Честные люди при любой власти – бедняки. – Вот уж не думал.

Карр! Карр! Со шкафа слетела ворона и уселась на стол. Она доверчиво приковыляла к Алфимову и потерлась головой о руку.

– Ишь ты, – засмеялся Михаил, – прямо как кошка.

Вернулся Кулик с чайником, и ворона запрыгнула к нему на плечо.

– Как вы живете, Валентин Яковлевич? – Бахтин взял чашку.

– Как все. Работаю бухгалтером. Дочка со мной. Муж ее с конным полком на фронте. – А как сын? – Расстреляли Мишу. – Кулик заплакал. Бахтин и Алфимов молчали, чувствуя, что этому горю слова не помогут. Наконец старик успокоился. – Вы ко мне по делу?

– Валентин Яковлевич, – спросил Бахтин, – вы были дежурным чиновником в тот день? – A вы, Александр Петрович, опять в сыске? – Да. Мне поручено отыскать архив.

– Милый вы мой, конечно вы его найдете, но как выйдете на него, так бегите, а то и вас расстреляют.

– Зачем же вы так, папаша, – Алфимов в сердцах поставил чашку, – Александр Петрович наш товарищ.

– Ошибаетесь, гражданин моряк, гусь свинье не товарищ. – Озлобились вы, папаша, сердцем застыли.

– Может быть. Так по сути дела я, Александр Петрович, следующее могу доложить. Я, кстати сказать, в вашем кабинете некоторые свежие дела в потайной шкаф прятал. Слышу шум, я выскочил в коридор, посмотрел в окно. У входа зеленый военный автомобиль стоит. И еще кое-что заметил, но об этом потом. Тут на этаж ворвались двое в кожаных куртках. Оружия у меня не было, а дубина – шланг, свинцом залитый – осталась. Так я одного, как сейчас помню подпрапорщика, ею оглушил, а второй меня рукояткой револьвера отключил. – Валентин Яковлевич, а что же потом?