Полицейский [Архив сыскной полиции] - Хруцкий Эдуард Анатольевич - Страница 73

Через два часа милицейский патруль Сущевского комиссариата обнаружил на улице труп человека.

– Включи фонарь, – скомандовал старший, – и полез в карман куртки.

– Так, наш товарищ. Семенов, помощник коменданта Бутырки.

– Ты, Егоров, здесь останешься, а мы в Бутырку сообщим. Совсем бандиты распоясались.

Бахтина разбудила музыка. Грустная и щемящая, она доносилась с улицы. Мелодия была удивительно знакома. Он слышал ее в той, прошедшей жизни. Это была музыка утрат и воспоминаний. Невозвратная и нежная. Он встал с постели, подошел к окну. Перед Художественным театром играл оркестр, видимо провожая актеров, закутанных в шубы, в какую-то поездку. Они садились в сани, тесно прижимаясь друг к другу. На здоровые дроги грузили ящики с декорациями. И внезапно Бахтин вспомнил мелодию. Она звучала в финале «Трех сестер». Господи! Как это давно было. Театр. Три милых женщины, рвущиеся в Москву… А может, этого не было вовсе?

– Доброе утро, – сказал вошедший Кузьмин. – Музыка играет так весело, бодро и хочется жить… Помнишь, Саша?

– Помню. Я там, Женя, часто вспоминал господина Чехова. – Там? – Именно. – Но почему? – Да потому, что он талантлив. А талантливые заблуждения для нашей интеллигенции становятся религией.

Бахтин подошел к книжному шкафу, покопался, достал томик, полистал:

– Слушай, что излагает Ольга в финале «Трех сестер». Слушай… «Пройдет время, и мы уйдем навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас, счастье и мир настанут на земле…» – Но, Саша!

– Не перебивай меня. Жили три хорошенькие дамы, устраивали вечера с выпивкой и картишками, влюблялись и искали постоянно идеалы… – Ты не справедлив, Саша.

– Я? Тогда слушай финал твоего любимого «Дяди Вани»… «Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах, мы увидим, как все земное зло, все наши страдания потонут в милосердии, которое наполнит собой весь мир…» Это как?

– Саша, как ты можешь, – Кузьмин вырвал у него книгу, – это же прекрасные слова, это же возвышение человеческого духа.

– Женя, мы приняли не ту религию. Русский интеллигент рыдал на банкетах и пил за народ страдающий. Вот и встал страдалец! А знаешь, где те, кто так пекся о его духовности? – Где?

– В Бутырке, а потом в расстрельном подвале. Мы все спасали «вишневый сад», а вдруг услышали – топорики стучат. Что такое? А это, господа либералы, мужички ваш садик вырубают. – Но ты же сам, Саша, любил все это.

– Да, ходил на спектакль, чтобы пожалеть трех сестер. А их не жалеть, а пороть надо было. Идеал либерализма! Вот мы и увидели «небо в алмазах». Заложники. Расстрелы. Разруха. Война.

– Знаешь, Саша, – Кузьмин устало опустился на стул, закурил, – ты потом поймешь, что был неправ сегодня. Не перебивай. Ты говоришь – народ! Да, он страдает еще больше, чем раньше. Все те, кого ты нынче отрицаешь, как людей, исповедующих талантливую, но ошибочную религию, думали совсем о другом. И никто не мог предполагать, что кучка тех же самых интеллигентов, недополучивших чего-то в той жизни, захватит власть и установит кровавый средневековый режим. Мне иногда кажется, что некто послал нам эти испытания, которые будут длиться много-много лет. – Значит, в белых не веришь? – А ты? – Я не верю. – Я тоже. Так что же делать?

– Завтракать, Женя. Я так отощал, что все время есть хочу. Ну, а чтобы беседу закончить, скажу: я найду Рубина и посчитаюсь с ним и еще с одним человеком. А потом мы уедем в Финляндию, к Ирине. – Дай Бог! Ты прямо как Эдмон Дантес. – Он тебе ребенком покажется. Пошли есть.

– Ну что ж. – Дзержинский встал, зашагал по кабинету.

Бахтин с интересом рассматривал его. Гимнастерка, простая шинель, накинутая на плечи, нездоровый румянец на щеках. Говорить с ним было нелегко. У этого поляка была железная логика и твердость.

– Я посмотрел ваше дело. Что можно сказать: служили вы не за страх, а за совесть. – А это нынче возбраняется? – усмехнулся Бахтин.

– Нет, отчего же. Посмотрев ваше дело, я вспомнил истории о вас, которые рассказывали на каторге. – Где?

– Не удивляйтесь, я старый каторжанин. Иваны говорили, что вы суровый, но справедливый и неподкупный человек. – Не знаю, как воспринимать их похвалу. – Правда, они говорили, что у вас тяжелая рука. – Кулак и агент – основное оружие сыщика.

– Вот кстати, – Дзержинский сел за стол, – об агентах. Я поручаю вам найти похищенный архив сыскной полиции. – Господин… простите, гражданин председатель…

– Не утруждайте себя, зовите меня Феликс Эдмундович.

– Феликс Эдмундович, сыскную полицию разгромили в марте семнадцатого. Прошло много времени.

– Поэтому мы и пригласили лучшего сыщика России. Кошко сбежал на юг, Маршалк в Финляндию, а вот вы здесь. Кстати, ваша супруга подданная Франции?

– Да. Она актриса, в свое время была замужем за французом. – Где она сейчас?

– В Париже, – спокойно соврал Бахтин. Зачем этому новому начальнику полиции знать, где Ирина. – Она уехала, а вы остались. Почему?

– Трудно сказать. Я родился и вырос в Москве. Потом я дал слово комиссии, что до конца расследования останусь в их распоряжении.

– Октябрьская революция отменила ваши обязательства.

– Я не успел. Да и не стремился особенно. Потом тюрьма.

– Похвальное откровение. Такие люди, как вы, нужны нашей республике.

– Феликс Эдмундович, со мной в камере сидело много людей, которые могли принести пользу вашему строю.

– Вашему, – Дзержинский усмехнулся нехорошо, внимательно посмотрел на Бахтина. – Вашему, – повторил он. – Ну что ж, я прекрасно понимаю, что коллежский советник и кавалер орденов Бахтин пока еще не может назвать этот строй своим. Пока! Я надеюсь, что через год в этом кабинете вы назовете его нашим. – Е.Б.Ж.

– Толстой. Если будем живы. Вы озлобились в тюрьме? – Естественно.

– Спасибо за откровенность. Вам предстоит еще постичь истину.

– Кто-то из древних сказал: «Истина – дочь истории». – Именно. Нас всех рассудит время. – А как же быть с расстрелянными? – Это тоже дело времени. Мы защищаемся.

– Мне трудно спорить с вами, свободу я обрел в расстрельном подвале.

– История с вами, Александр Петрович, произошла странная. Кстати, у вас были какие-то счеты с помощником коменданта Семеновым?

– Были. Он пытался убить меня в двенадцатом году. Я его повязал и отправил на каторжные работы. Среди ворья он известен по кличке Кувалда. Весьма опасный был уркаган. – Его убили вчера.

– Надеюсь, вы не думаете, что это сделал я! Но представься мне такая возможность, рука бы не дрогнула.

– Вы интересный человек. Неужели вы нас не боитесь?

– Устал бояться. А впрочем, это состояние души мне вообще несвойственно.

– Александр Петрович, вы знаете о разгуле бандитизма?

– Перед беседой с вами мне дали посмотреть сводки. Кое-что я узнал в тюрьме. – Ваше мнение.

– Как я понял, в городе сегодня орудуют несколько крупных банд: Сабана, Айдати, Кошелькова. Адвоката вы ликвидировали, я с ним сидел в Бутырке. Как я понял, Кошельков ограбил господина Ленина, поэтому все силы брошены на его поимку. Я предлагаю начать с Сабана. – Почему?

– Потому что я уже его брал и мне легче будет работать. – Итак… В кабинет постучали. – Войдите.

Вошел Мартынов и положил перед Дзержинским бумагу. Председатель ВЧК внимательно прочел ее и подписал.

– Итак, – продолжал Дзержинский, – вот вам мандат. Я его подписал. Ваша задача найти агентурный архив и Сабана.

– У меня есть предположение, что эти два дела вполне можно объединить. – Это интуиция?

– Нет. Некоторые факты. Федор Яковлевич, вы узнали о Рубине?

– Да, – Мартынов зло махнул рукой, – он в киноотделе наркомпроса служит, вчера уехал в Питер. Сейчас дал телеграмму нашим товарищам.

– Не надо. Его наверняка предупредил Кувалда, и он лег на дно. – Почему Кувалда? – прищурился Дзержинский.

– Да потому что он, бежав с каторги, служил у Рубина швейцаром.