Тайны ушедшего века. Власть. Распри. Подоплека - Зенькович Николай Александрович - Страница 116

Так вот, Болдин свидетельствует: гнев и раздражение, с которыми Горбачев встретил поначалу прибывших в Форос, смягчились, когда он узнал, что визитеры говорят от имени людей, большинство которых и ранее привлекались им для выработки мер в случае неблагоприятного стечения обстоятельств. Болдину показалось: Горбачев боялся услышать, что прибывшие представляют руководство России. Больше всего его волновали предстоящая встреча глав союзных республик и, как он полагал, некий заговор.

— Ну что вы хотите мне сказать? — спросил он уже спокойнее.

— Я бы хотел начать с обстановки в стране, — начал Бакланов.

— Что ты мне говоришь? Я все это знаю, и знаю лучше вас.

Говорить Бакланову он не дает. Прерваны Варенников, Шенин, Болдин:

— Конкретнее давайте.

Горбачеву предлагаются варианты, которые готовились по его поручению на случай критического состояния дел. Смысл их, по словам Болдина, в том, чтобы президент принял чрезвычайные меры в ряде регионов во время уборки урожая и для стабилизации экономики, точнее, для приостановки падения уровня производства, поручил осуществить эти меры если не Кабинету Министров, то тому, кому он доверяет. На эти слова реакции не последовало.

«Президент думал о чем-то другом и неожиданно спросил, распространятся ли меры чрезвычайного положения на действия российского руководства, — пишет Болдин. — Услышав утвердительный ответ, он успокоился окончательно.

— Все, что вы предлагаете, лучше осуществить максимально демократическим путем, поэтому я советую, как можно сделать то, что намечается.

Дальше пошел спокойный и деловой разговор, смену тональности которого я не сразу понял. Михаил Сергеевич деловито говорил о том, как нужно решать предлагаемые вопросы, пояснял, почему он занимает такую позицию.

— Вы подумайте и передайте товарищам, — говорит он.

Пожимая на прощание руки, добавляет:

— Черт с вами, действуйте».

Визитеры выходят из кабинета, удивленные ходом разговора.

— Но ведь он еще недавно считал введение чрезвычайного положения единственным выходом. Что же изменилось? — растерянно говорит Бакланов.

— А вы что хотите, чтобы политик такого масштаба сказал прилюдно «да»?

Болдин объясняет: даже не по столь щекотливому вопросу Горбачев ни «да» ни «нет» никогда не говорил. Он обходился обычно междометиями, молчанием или переводил разговор на другую тему, чтобы не сковывать инициативу, — обменивались визитеры впечатлениями о встрече.

Как было на самом деле? Нет ответа и, вероятно, не будет. Каждая сторона манипулирует встречей в Форосе в выигрышном для себя свете. У каждой стороны — своя правда.

Не претендуя на роль третейского судьи, хотел бы только изложить — без комментариев — четыре прелюбопытнейших факта. Один из них известен, три других — нет.

Варенников, по версии Горбачева, самый активный из визитеров, требовавший отставки президента, — оправдан военным судом, притом по настоянию обвинения, что бывает только при абсолютной невиновности подсудимого.

По свидетельству Болдина, однажды на одном из узких совещаний в рассуждениях о возможных выборах Президента СССР проскользнула мысль, что поднять рейтинг Горбачева можно и за счет того, чтобы как-нибудь его обидеть. Мысль промелькнула и вроде была забыта. Не всплыла ли она у Горбачева, когда он увидел визитеров?

После августовского кризиса, в ноябре 1991 года, Горбачев вызвал Шапошникова и предложил взять власть военным — на время, чтобы предотвратить распад Союза. «А потом бы…» — «Сразу в Лефортово», — подсказал догадливый маршал, имея в виду судьбу членов ГКЧП, предлагавших Горбачеву то же самое.

И последний, четвертый факт. На вечернем совещании в Кремле после возвращения визитеров из Фороса были предложения подать всем в отставку. Пусть Горбачев катится в пропасть. «А что будет со страной? — спросил Бакланов. — Плюнуть на все?».

Каждая сторона по сей день считает себя спасителем Отечества. Свои своих не познаша?

Глава 25

ТРОЕ В БЕЛОВЕЖСКОМ ЛЕСУ

Восьмого декабря 1991 года руководители трех республик, уединившись в глухом белорусском лесу в нескольких километрах от советско-польской границы, пришли к соглашению, в результате которого Советский Союз прекратил свое существование.

Случай беспрецедентный в мировой истории. Три человека решили судьбу великой державы, у которой был живой и дееспособный президент, являвшийся по конституции главнокомандующим многомиллионной армией, имевший в своем распоряжении мощнейшие спецслужбы, прокуратуру, внутренние войска.

Почему он, многомудрый и многоопытный глава государства, оказался бессильным перед университетским профессором из Минска, лектором из Киева, председателем союзного парламентского комитета по строительству, которые, правда, к тому времени стали главами республик, но по-прежнему союзных, по-прежнему в составе СССР?

«…А Президент СССР ничего не знает!..»

Утром девятого декабря 1991 года Вадим Андреевич Медведев, советник Президента СССР, позвонил Михаилу Сергеевичу в машину.

Горбачев в этот ранний час обычно следовал из загородной резиденции в Кремль, и наиболее приближенные к нему знали, что время следования в пути — самое удобное для того, чтобы связаться по телефону. Рабочий день президента расписан по минутам, и найти «форточку» не так-то просто. Поэтому «свои» и пользовались мало кому известной возможностью переговорить с президентом, когда он с полчаса относительно не занят.

— Михаил Сергеевич, — поздоровавшись, спросил Медведев, — не нужно ли подготовить к заседанию Госсовета что-нибудь дополнительно?

Вчера, в воскресенье, Горбачев позвонил Вадиму Андреевичу на дачу в Успенское и попросил ускорить работу над материалом, о котором он говорил раньше. Речь шла об аргументации необходимости и важности сохранения Союза, пагубности его возможного распада.

— Материал нужен сегодня, — торопил президент. — Завтра Госсовет. Хочу снова вернуться к проблеме подписания Договора о Союзе Суверенных Государств.

Медведев, несмотря на воскресный день, уселся за работу. Через несколько часов тезисы были готовы. Из кремлевской приемной президента приехал офицер фельдсвязи, забрал материал и увез в Москву. Там его отпечатали на машинке и доставили Горбачеву на дачу.

Наутро Вадим Андреевич поинтересовался: годится ли то, что он подготовил, не нужны ли еще какие-нибудь документы?

— Теперь уже не аргументы нужны, а кое-что другое, — ответил из машины президент.

По тону, каким были произнесены эти слова, Медведев понял — что-то произошло. Он включил радио, телевизор, но ничего экстраординарного не услышал.

Смысл слов Горбачева стал понятен Медведеву, когда он узнал о «беловежских» документах, подписанных главами России, Украины и Белоруссии.

Запомним фразу, зафиксированную одним из преданнейших членов команды Горбачева, об утреннем намерении президента обратиться совсем к иным аргументам, нежели бесконечные и всем порядком надоевшие увещевания.

Интересные детали того «черного» воскресенья приводит другой близкий Горбачеву человек — помощник и пресс-секретарь Андрей Серафимович Грачев.

Вечером восьмого декабря он с женой ехал с дачи в Москву, на концерт Святослава Рихтера. В машине раздался телефонный звонок. Грачев поднял трубку и узнал голос президента.

— Андрей! — Горбачев был сильно возбужден. — Когда по ЦТ пойдет мое интервью для украинцев?

Пресс-секретарь ответил, что, по его сведениям, вскоре после программы «Время».

— Ты уверен? Ничего не изменилось? Показ не отменен? Узнай, когда точно начнется передача, будет ли интервью передано полностью? Жду звонка.

Грачев из машины связался с телевидением и узнал, что передавать интервью планируют после 23 часов.

— Это слишком поздно, — раздраженно отреагировал Горбачев через несколько минут, когда Грачев перезвонил ему. — Завтра рабочий день, люди рано лягут спать, а ведь важно, чтобы они успели увидеть интервью до того, как узнают про результаты встречи в Минске.