Гость из Альтрурии - Хоуэллс Уильям Дин - Страница 17

— Выходит, значит, молодые люди, которых барышни обычно встречают в обществе, все поголовно работают в городах? — обратился к нему альтрурец с вопросом — совершенно ненужным, поскольку он уже слышал об этом от меня.

— Да, те, кто не подался на Запад, чтобы расти вместе со всем краем, ну и, конечно, за исключением тех, кто унаследовал состояние. Те обычно проводят лето в море на своих яхтах.

— Но зачем нужно молодым людям ехать на Запад, чтобы расти со всем краем? — не унимался мой друг.

— Затем, что Восток уже вырос. Они должны пробиваться, а пробиться можно именно на Западе. Деньги надо делать, — пояснил он в ответ на недоумевающий взгляд альтрурца.

— Иногда я просто ненавижу слово «деньги», — сказала его жена.

— Слово ладно, ты главное к самому предмету относись спокойно, Пегги.

— Я понимаю, что без них не обойдешься, — вздохнула она. — О барышнях, которые превратились после Гражданской войны в старых дев, говорили, что они потеряли свои шансы в борьбе за объединение. Мне кажется, что ничуть не меньше их теряют свои шансы в борьбе за доллар.

— Марс довольствовался тысячами, Мамону же понадобились десятки тысяч, — возгласил я. — Все мы любим констатировать факты, пока от нас не требуется каких-то действий, а как дойдет до этого — отрицаем их.

— Увы, дело обстоит именно так, — сказала миссис Мэйкли.

— Ну, знаешь ли, моя милая, жена — удовольствие дорогое, — сказал ее муж, — так что, если хочешь иметь его, волей-неволей приходится за доллар бороться.

— Бедненькие! Да разве я осуждаю вас? Что поделаешь! Так уж заведено, так оно и будет до скончания века.

Альтрурец слушал нас с выражением учтивого недоумения, которого я уже начинал побаиваться.

— Следовательно, вы в своем превосходном обществе подчас бываете вынуждены в погоне за богатством откладывать, а то и вовсе отказываться от семейного счастья?

— Видите ли, — сказал Мэйкли, — какой молодой человек захочет привести молодую жену в дом, уступающий в красоте и удобствах ее прежнему дому.

— Иногда мне кажется, что это ошибка, — немного грустно сказала его жена, — и что мы охотно разделяли бы лишения с любимым человеком.

— Ну знаешь, — со смехом возразил мистер Мэйкли. — Думаю, что немногие отважились бы на это. Слишком большой риск.

Я тоже рассмеялся, но жена его не поддержала нас, и, воспользовавшись наступившим молчанием, альтрурец, как и следовало ожидать, вылез с очередным вопросом:

— Скажите мне, пожалуйста, распространяется ли такое положение на низшие классы? В частности, затрагивает ли оно рабочих?

— О нет, — хором ответили мы, и миссис Мэйкли прибавила:

— С вашими альтрурскими понятиями вы, естественно, гораздо больше симпатизируете низшим классам и полагаете, что на их долю выпадают все тяготы, свойственные нашей системе; но, если бы вы только могли представить себе, какая борьба идет в нашем хорошем обществе, каких трудов стоит нам удерживать то, что мы имеем, или добывать то, чего не имеем, у вас нашлось бы сострадание и к нашим привилегированным классам.

— Несомненно! — сказал альтрурец.

— Помню, отец говаривал, что белые терпят от рабства куда больше, чем черные, — сказал Мэйкли, — по его словам, с этим делом нужно было кончать прежде всего, чтобы не мучить дольше хозяев.

В конце фразы он запнулся, будто что-то в его словах ему не совсем понравилось, и я тоже отчетливо почувствовал, что ему немного изменило чувство меры, но предпочел промолчать. Жена его, однако, молчать и не подумала.

— Конечно, тут нельзя сравнивать, но особенно биться трудящимся классам не приходится, не то что нам. Они женятся и выходят замуж по старинке. Терять им нечего, поэтому они могут себе это позволить.

— Блаженны ни на что не уповающие. Да что там говорить — это страна рабочих, — сказал мистер Мэйкли сквозь клубы сигарного дыма. — Вы бы посмотрели на них сейчас, летними ночами, в городских парках, скверах и дешевых театриках. Девушки их не уезжают поправлять здоровье, а молодым людям не приходится расти вместе с краем на Западе. Одним словом, кончил трудовой день и иди веселись. А то еще хорошо пройтись по рабочим кварталам и посмотреть, как они сидят на своих крылечках со своими женами и ребятишками! Посмотришь и пожалеешь, что сам не беден — уверяю вас!

— Да, — сказала миссис Мэйкли, — просто удивительно, как эти женщины умеют сохранять здоровье и силы при всем своем тяжелом труде и огромных семьях. Иногда я действительно завидую им.

— Как вы думаете, понимают они, какую жертву приносят дамы высшего общества, предоставляя им всю работу в ущерб своей нервной системе и физическим силам?

— Они ни малейшего понятия об этом не имеют. И откуда им знать, что приходится выносить дамам общества. Они искренне считают, что мы ничего не делаем. И еще завидуют нам, а иногда бывают такими равнодушными и неблагодарными, когда мы пытаемся помочь им или установить с ними дружеские отношения, что мне подчас кажется, что они нас ненавидят.

— Но это все от неведения.

— Конечно! Хотя я не уверена, что они знают о нас меньше, чем мы о них. В общем, и те, и другие склонны винить во всем противоположную сторону.

— Об этом можно только пожалеть, правда?

— Конечно, можно, но что поделаешь? Узнать как следует людей можно только, пожив их жизнью, но тут встает вопрос — стоит ли игра свеч? Скажите, а как на этот счет у вас в Альтрурии?

— Видите ли, мы разрешили эту проблему единственным возможным, как вы говорите, способом. Мы все живем одинаково.

— И вам не кажется, что это немножечко — совсем чуть-чуть — скучно? — с улыбкой спросила миссис Мэйкли. — С другой стороны, все дело в привычке. Для людей, не обращенных в истинную веру — как я, например, — это представляется невыносимым.

— Но почему? Ведь когда вы были моложе, до замужества, жили же вы у себя дома, в семье. Или вы были единственным ребенком?

— Нет, что вы! Нас было десятеро.

— Значит, вы жили одинаковой жизнью и делили все поровну?

— Да, но мы же были семьей.

— А мы и рассматриваем человечество как одну семью.

— Извините меня, мистер Гомос, — но ведь это же ерунда какая-то. Нельзя иметь родственных чувств без любви, а вряд ли возможно любить посторонних людей. Конечно, разговоры насчет ближних и тому подобное — это очень хорошо… — Она осеклась, словно вдруг смутно припомнила, кто, собственно, первый затеял этот разговор, но затем продолжала: — Конечно, я воспринимаю это, как сущность нашей веры и ее духовную основу, никто не станет возражать против этого, но что я хотела сказать — у вас, по всей вероятности, постоянно случаются ужасающие ссоры.

Она попыталась сделать вид, что слова ее следовало понимать именно так, и он пошел ей навстречу.

— Да, у нас бывают ссоры. А разве у вас дома не бывало их?

— О, мы иногда устраивали грандиозные потасовки.

Мы с Мэйкли не могли удержаться от смеха, услышав ее чистосердечное признание. Альтрурец сохранил серьезность:

— Но, поскольку вы жили одинаково, вы знали друг друга и, следовательно, быстро мирились. То же самое и у нас, в нашей одной большой семье.

Идея одной большой семьи приводила миссис Мэйкли все в более и более веселое настроение: она хохотала прямо до упаду.

— Простите меня, пожалуйста, — наконец выговорила она сквозь смех. — Но я просто представить себе этого не могу. Нет, это слишком нелепо. Только представить себе обычную семейную перепалку, помноженную на население целого континента! Значит, вы находитесь в состоянии непрерывного скандала. У вас никогда не бывает мира. Нет, это хуже, куда хуже, чем у нас.

— Но, сударыня, — начал он, — вы полагаете, что наша семья состоит из людей, отстаивающих каждый свои личные интересы, что присуще вашей цивилизации. Тогда как на деле…

— Нет, нет, не говорите — я знаю человеческую натуру, мистер Гомос. — Миссис Мэйкли вдруг вскочила и протянула ему руку. — Спокойной ночи! — мило пожелала она и, опершись на руку мужа, пошла прочь от нас, но по дороге обернулась и кивнула с веселым торжеством во взгляде.