Сезон долгов - Хорватова Елена Викторовна - Страница 54

Подходя к своему дому, Дмитрий заметил в окнах приветливый свет и тут же невольно подумал: «Нужно распорядиться, чтобы Василий повесил на окна глухие шторы – вовсе ни к чему, если прохожие увидят мелькающий в окне силуэт нашей беглянки. Скоро мой интерес к делу Покотиловой станет невозможно скрыть, и полиция, разыскивающая Анастасию, сделает вполне естественный и напрашивающийся сам собой вывод о том, где ее искать».

Переступив порог передней, Колычев почувствовал, что по дому плавают ароматы свежего сдобного теста и еще какой-то вкусной еды.

– Дмитрий Степанович! – вышла к нему навстречу Анастасия. – Я вас не спросила, когда вы именины отмечаете – осенью на Димитрия Солунского или в феврале на Димитрия Прилуцкого?

– Вообше-то, осенью, – растерянно ответил Колычев и сообразил, что сегодня – 26 октября, день его именин. А он и позабыл совсем... – Я, Анастасия Павловна, как-то давно уже именины не праздновал. Это в детстве матушка моя о них всегда помнила, а теперь никому нет до моих именин дела.

– Ну что вы, Дмитрий Степанович, как можно, это ведь день вашего ангела! Хорошо, что я угадала. Мы с Дусей приготовили праздничный ужин, и еще я испекла вам именинный пирог. У меня в пансионе по кулинарии всегда отличные оценки были, и я кое-что из рецептов на память помню, особенно по выпечке... С днем ангела вас, Дмитрий Степанович!

Анастасия привстала на цыпочки и потянулась к мокрым от дождя щекам Дмитрия, чтобы троекратно неловко ткнуться в них губами.

– Благодарю вас, – растроганно ответил Колычев. – Я отвык от такого внимания. Спасибо.

– Не стоит благодарности, – зарделась Анастасия. – Пойдемте к столу.

Дмитрий даже постеснялся признаться, что он только что от ресторанного стола – у него так давно не было настоящих именин...

– Видал, как Анастасия Павловна старается? – спросила у мужа Дуся, когда перемывала после ужина посуду. – Как нашего Дмитрия Степановича обхаживает?

– Ты языком-то лишнего не мети, – осадил ее Василий. – Пирог пирогом, разговоры разговорами, а ночью она в своей комнатке наверху спит и ни-ни, чтобы спуститься да в хозяйскую спальню прошмыгнуть. Женщина, однако, серьезная, не вертихвостка.

– Ой, Вася, много ты понимаешь! Если не лезет в спальню к хозяину, так значит, не больно-то он ее туда зовет. Но раз тут поселилась, стало быть, надежду свою имеет. То-то она на кухне вместе со мной крутится. Думает пирогами дорожку себе вымостить...

– Мне вот Дмитрий Степанович чегой-то велел шторы глухие по окнам развесить, и особо наверху в мезонине. К чему бы? – задумчиво сказал Вася. – Что оно такое означает?

– Да, это неспроста. Вот помяни мое слово, неспроста это. Добра от нашей гостьи не будет, – заключила Дуся.

Наутро Колычев позволил себе поваляться лишний часок в постели с книгой, а потом не спеша пил кофе со вчерашним пирогом. Конечно, в конторе его ожидали важные дела и следовало бы поспешить, но раз уж он – именинник... Можно же хоть раз в год позволить себе посибаритствовать.

– Дмитрий Степанович, вы только гляньте на это явление, – Василий, пришедший убрать со стола кофейник, подозвал хозяина к окну, глядевшему на монастырскую ограду.

– Ой, Васька, балаболка ты, когда только повзрослеешь, уже вроде бы и женился, а все как малолеток несмышленый, – беззлобно поворчал Колычев. – Ну, что ты там за явление углядел? Неужто лик Богородицы над монастырем явился?

Василий, посчитавший неуместной иронию Дмитрия Степановича, не отвечая перекрестился и молча кивнул за окно.

У красной кирпичной ограды монастыря переминался с ноги на ногу молодой крепкий парень, по виду – фабричный, в картузе, в высоких сапогах и темной тужурке, поднятый воротник которой плохо защищал его от нудно моросящего осеннего дождя.

– Ну и что тебя удивляет? – спросил Дмитрий. – Парень как парень, ничего особо примечательного.

– Может и ничего, да только с раннего утра маячит здесь, напротив нашего дома. С чего бы тут, у женского монастыря, молодому мужику часами ошиваться? Все люди добрые по делам с утра спешат, а этот ограду подпирает под дождем да цигарку за цигаркой смолит? Это пошто такое явление тут обнаружилось?

– Ну мало ли, – отмахнулся Дмитрий и пошел одеваться.

Когда он полчаса спустя, уже в сюртуке и галстуке, снова вышел в столовую и глянул в окно, оказалось, что фабричный так и стоит на месте, словно пришитый, и не сводит глаз с окошек особнячка Колычева.

«Интересный фрукт, – подумал Дмитрий. – Уж не из Сыскной ли полиции агента подослали? Вчера я просматривал дело Покотиловой и беседовал о ней с адвокатом Бреве. Неужели это уже известно в Сыскном отделении и ко мне приставили филера, надеясь выйти на след беглой каторжанки? Шустро, черт возьми!»

Колычев вышел в прихожую, где на стене был прикреплен громоздкий ящик телефонного аппарата, и снял с крючка трубку. Собственным телефоном Колычеву пришлось обзавестись, когда он возглавил адвокатскую контору «Князь Рахманов и Колычев» – оперативная связь со служащими конторы была порой жизненно необходима. Университетский приятель Колычева Феликс Рахманов, наследник огромного состояния, предоставил для помещения конторы один из своих московских особняков и украсил ее вывеску своим титулом, после чего совершенно остыл к юридической практике и предпочел проводить время в своем южном имении у моря или на заграничных курортах. А Дмитрий крутился с утра до ночи, позволяя себе спать не больше пяти часов, особенно в первые месяцы, когда нужно было налаживать адвокатскую практику с нуля.

Теперь это страшное время осталось позади. Нашлись толковые люди в помощь, контора действовала как хорошо отлаженный механизм, и Колычев порой стал позволять себе потратить лишние пару-тройку часов на отдых... Но телефон давал возможность в случае необходимости примчаться на Пречистенский бульвар в контору в течение четверти часа, если обстоятельства того потребуют.

Нажав кнопку на ящике аппарата, Дмитрий прокричал в рожок телефонной трубки: «Алло, Центральная! Барышня, дайте мне номер...» и назвал телефон адвокатской конторы.

Трубку сняла Леночка, конторская барышня на телефоне, в чьи обязанности входило принимать сообщения и делать о них пометки в специальном журнале.

– У аппарата. Адвокатская контора «Князь Рахманов и Колычев». Добрый день. Слушаю вас, – проворковал в трубке ее голосок.

– Здравствуйте, Леночка. Это Дмитрий Степанович. Скажите, на месте ли уже кто-нибудь из наших наблюдательных агентов?

Адвокатской конторе приходилось порой заниматься столь запутанными делами клиентов, что без штата служащих, выполнявших специальные поручения, было не обойтись.

– Володя пришел, Дмитрий Степанович. Сидит у самовара, чай с курьером гоняет...

Володя был изгнанным из университета студентом-юристом, который подвизался теперь в адвокатской конторе, выполняя отдельные поручения и – особенно охотно – по филерской части, проявляя в этом деле большую выдумку. Колычев иногда думал, что в лице Володи охранка потеряла весьма ценного агента, но студент-изгнанник отличался радикальными политическими взглядами и жандармерию презирал.

– Володя пришел? – переспросил Колычев. – Отлично. Чаепитие ему придется прервать, пусть берет лихача и пулей летит ко мне на Остоженку.

– Ой, Дмитрий Степанович, случилось что-нибудь?

– Да, кое-что интересное. Передайте, пожалуйста, Володе трубку, я объясню ему, в чем дело.

Колычев в двух словах рассказал своему агенту про загадочного фабричного, разгуливающего по Третьему Зачатьевскому переулку несмотря на проливной дождь, и попросил прибыть на место, чтобы в свою очередь проследить за этим субъектом и выяснить, действительно ли он приставлен к Колычеву и чем намерен заниматься в дальнейшем.

Минут через двадцать пять у стены Зачатьевского монастыря, где уныло бродил человек в картузе, появилась согбенная, бедно одетая старуха с клюкой, просящая у прохожих милостыньку. Старушка у монастырских ворот выглядела несравнимо более уместно. Она подошла и к фабричному, курившему очередную папироску, и он бросил какой-то медяк в ее протянутую руку.