Черный сад. Армения и Азербайджан между миром и войной - де Ваал Томас - Страница 47

А это рассказ армянки Сильвы Капутикян: "Руководство не подавляло наши национальные чаяния. Выходили совершенно необычные книги. Когда я была в Америке в 1964 году, я подарила одну из своих книг, посвященную целиком Армении, армянским проблемам, армянским трагедиям и тому подобное, одной женщине-дашначке. Она была поражена тем, как такое могло быть напечатано. Я объяснила ей, что у нас более или менее либеральное руководство – в хорошем смысле слова" (16).

Армения легко приспособилась к этому мягкому национализму. Россию и Армению так много связывало в смысле традиций и истории, что было несложно примирить армянский национализм и лояльность советскому режиму. В 1960-е годы в Ереване стали появляться символы армянской государственности. После снятия статуи Сталина – некогда самой высокой в мире – ее заменили статуей Матери-Армении. Был создан мемориал в память жертв геноцида, установлены памятники армянскому воителю пятого века Вартану Мамиконяну и даже командиру партизанских отрядов Андранику.

В Азербайджане оказалось сложнее вписать местный национализм в советский шаблон. И все же Алиеву удалось поднять престиж Азербайджана в глазах соседей. Азербайджанский язык стал языком официального делопроизводства и политической жизни. Останки репрессированного при Сталине поэта Гусейна Джавида были доставлены из Сибири и перезахоронены в Азербайджане. Алиев открыл памятники азербайджанским поэтам, таким как Вагиф и Низами. На этом фундаменте строилось новое здание национальной государственности Азербайджана.

Карабах как камень преткновения

По мере того, как в послевоенный период армяне и азербайджанцы все больше осознавали свою силу, Нагорный Карабах все чаще становился ареной столкновения их национальных амбиций. Нагорный Карабах, где армянское население составляло подавляющее большинство, стал единственным случаем в советской федеративной системе, где члены одной этнической группы, имеющей собственную союзную республику, руководили автономной областью, входящей в другую республику.

С самого начала партийные руководители Карабаха использовали весьма слабые институты, которые имели по статусу автономной области, для поддержания некоего уровня "арменизации" посредством библиотек, школьных учреждений, радиостанций и развития связей с Арменией.

Напряженность вокруг Нагорного Карабаха возникала еще при власти Сталина. В 1945 году руководитель Компартии Армении Григорий Арутюнов обратился к Сталину с просьбой передать область Армении. Азербайджанский руководитель Мир-Джафар Багиров дал отрицательный ответ в ироничной форме. После смерти Сталина карабахские армяне продолжали лоббировать этот вопрос в Москве (но никогда не в Баку). В 1965 году группа из тринадцати партийных работников и представителей армянской интеллигенции Москвы написала обращение к советскому руководству, жалуясь на методы управления Нагорным Карабахом из Баку.

Многие после этого были уволены с работы, а шестеро были вынуждены переехать из Москвы в Армению. Климат изменился после того, как в 1969 году Алиев стал руководителем Компартии Азербайджана и вступил в конфликт с двумя местными армянами, Гургеном Мелкумяном и Мушегом Оганджаняном, которые в течение предыдущих десяти лет руководили автономной областью.

Оганджанян, в 1960-е годы возглавлявший исполнительный комитет облсовета Нагорно-Карабахской области, то есть бывший как бы премьер-министром Карабаха, и сейчас остается членом местного парламента в Степанакерте. Он признает, что испытывал противоречивые чувства в отношении Алиева, с которым он потом тесно работал в Баку. С одной стороны, этот карабахский армянин восхваляет бывшего партийного руководителя за то, что он сделал для Азербайджана.

По словам Оганджаняна, в семидесятые годы он ездил на партийные конференции в Москву с высоко поднятой головой: "Когда Алиев был у власти, мы все гордились тем, что мы из Азербайджана. Потому что при его режиме, как в экономике, так и в политике, да и в материальном плане, дела пошли куда лучше, чем при других [партийных руководителях Азербайджана]" (17). Но с другой стороны, по словам Оганджаняна, Алиев "ужесточил политику" с целью усиления контроля Баку над Нагорным Карабахом.

В 1973 году довольно простой вопрос – празднование пятидесятилетия образования Нагорно-Карабахской автономной области стал предметом спора между Баку и Степанакертом. По словам Оганджаняна, они с Мелкумяном планировали провести торжественные мероприятия, которые подчеркнули бы историю и достижения Нагорного Карабаха как административно-территориальной единицы в составе СССР, а не как части Азербайджана.

С этой целью они намеревались пригласить на торжества со всего Советского Союза пятьдесят академиков и генералов, выходцев из Нагорного Карабаха. По словам Оганджаняна, высокие чиновники в Баку разгневались, увидев список приглашенных гостей – в основном из Москвы и Еревана. Они отложили проведение торжеств на несколько месяцев, а затем исключили из списка приглашенных большинство армян и русских. Лишенные помпезности торжества, на которых в основном присутствовали гости из самого Азербайджана, должны были подчеркнуть азербайджанскую принадлежность Нагорного Карабаха.

Алиев постепенно усиливал контроль над областью. В 1973-1974 годах он сменил в Карабахе все местное партийное руководство. Мелкумян был уволен, а Оганджанян получил высокую партийную должность в Баку. Новый карабахский партийный лидер Борис Кеворков, армянин, но не уроженец Карабаха, был женат на азербайджанке и всецело предан Алиеву. Говорят, за все четырнадцать лет пребывания на своем посту он ни разу не съездил в Армению.

Оценки социально-экономической ситуации в Карабахе в этот период расходятся. Тех, кто побывал там в 1988 году, поразила общая атмосфера полного безразличия. "Дороги были, как после атомной войны", – вспоминает московский чиновник Григорий Харченко, который был также неприятно удивлен антисанитарным состоянием системы водоснабжения. Эти впечатления, впрочем, нельзя воспринимать вне общего контекста. Азербайджан в то время был беднейшей из трех республик Закавказья: по официальным данным, средняя заработная плата в республике была на 25% ниже, чем в среднем по Советскому Союзу (18).

Согласно официальной статистике (к которой следует относиться с осторожностью), количество экономических показателей, превышающих средние по Союзу, в Нагорном Карабахе было больше, чем в Азербайджане. Недовольство карабахских армян своим экономическим положением заключалось не в том, что он жили хуже, чем остальной Азербайджан, а в том, что они могли бы жить еще лучше после присоединения к Армении.

Распределение прибылей в теневой экономике, которые с трудом поддаются оценке, было, по-видимому, куда более существенным фактором. Андрею Сахарову сообщили, что общий оборот капитала в теневой экономике Азербайджана в 1988 году составлял 10 миллиардов рублей, а в Армении – 14 миллиардов рублей (23). В Азербайджане процветал черный рынок горючего, цветов и черной икры, если ограничиться лишь тремя самыми популярными в Союзе продуктами. Азербайджанцы говорят, что в Нагорном Карабахе выращивалась марихуана.

Подпольная торговля была неотъемлемой частью повседневной жизни. Вот что пишет об Азербайджане летописец "советской мафии" Аркадий Ваксберг: "По-видимому, ни в одной другой республике мафии не удалось захватить так много должностей снизу доверху в государственном и партийном аппарате, в торговле, науке, сельском хозяйстве и культуре" (19). Еще больше удручало карабахских армян в 1970-1980-е годы то обстоятельство, что они явно проигрывали более мощным сетям азербайджанской теневой экономики: будучи национальным меньшинством, они не обладали достаточной силой и влиянием, чтобы претендовать на большой кусок пирога.

Но было бы ошибкой сводить проблему Нагорного Карабаха лишь к социально-экономическим факторам. Карабахские армяне не отрицают, что социально-экономическое положение региона отнюдь не было катастрофическим. В интервью в январе 1994 года, армянский лидер Роберт Кочарян сказал, что Карабах хоть и был отсталым регионом, но это не было главным фактором. "И все же я бы не стал сводить дело к тому, хорошо мы жили или плохо. Я не исключаю возможности, что даже если бы в Азербайджане все было хорошо, эти проблемы встали бы в любом случае. Я убежден, что есть вещи поважнее, чем хорошая или плохая жизнь, это народ понимает, и это заставляет народы стремиться к независимости" (20).