Храм Фортуны - Ходжер Эндрю - Страница 104

Солдаты встретили Германика воем и свистом.

— Что ж ты? — кричали они. — Как вести нас на смерть, так пожалуйста, а как выплатить нормальное жалование — так в казне денег нет?

— Тиберий обманул нас! — вопили другие. — Август обещал щедрые подарки, а нам еще ни гроша не дали!

— Сколько же можно издеваться над нами! — голосили ветераны. — Тут многие уже по тридцать лет служат, а о них словно забыли. Вы хотите, чтобы мы тут все подохли, в этих лесах?

Правда, в Германике солдаты видели не врага своего, а скорее заступника. Потому и обращались к нему с жалобами.

— Если вы хотите со мной говорить, — сразу же заявил Германик, — то немедленно прекратите этот базар, постройтесь в колонны под своими знаменами и успокойтесь.

Он очень серьезно относился к своим обязанностям и не терпел, когда кто-либо нарушал свои.

Солдаты послушались любимого полководца и вскоре собрались на площади вокруг трибунала. Германик медленно поднялся по ступенькам и огляделся вокруг.

Потом он заговорил негромко, спокойно. Он говорил о смерти Августа, которая явилась для всех тяжелым ударом, говорил о том, что покойный цезарь оставил после себя свое детище — великую Империю, которую надлежит защищать и оберегать.

— И вам, солдатам, опоре страны, — сказал он, — есть с кем это делать. Август оставил своего преемника, человека достойного и порядочного, человека, который может одинаково хорошо и воевать, и управлять государством.

Он имел в виду Тиберия, которого уважал как хорошего полководца и расторопного администратора. Германик — хотя и очень беспокоился о судьбе Постума — не мог позволить, чтобы армия выразила недоверие избраннику Августа.

Но солдаты поняли его по-своему. Они почему-то решили, что он имеет в виду себя, и весьма этому обрадовались.

— Слава Германику! — раздались крики. — Гнать Тиберия в шею! Ты наш цезарь!

Благородный Германик сначала ничего не мог понять, а когда понял, побледнел и гордо вскинул голову:

— Да вы что, с ума сошли? — закричал он. — Неужели вы принимаете меня за предателя? Неужели думаете, что я могу нарушить присягу?

Но его никто не слушал, легионеры продолжали бесноваться, потрясая мечами и копьями.

— На Рим! Веди нас на Рим! — вопили они.

— Тебя хотим в цезари!

— Слава Германику!

Тут же каким-то образом среди легионеров распространились слухи, что Постум убит по приказу Тиберия. Это вызвало новый всплеск ярости.

— Смерть убийцам! — вопили солдаты.

— Отомстим за Постума!

— Германик, веди нас!

Главнокомандующий соскочил с трибуны и бросился в толпу.

— Что с Постумом? — в тревоге крикнул он.

— Убит! Убит! — ответили ему.

— Вон прибыл курьер из Рима!

— Преторианцы убили внука Августа!

— Месть! Месть!

Не в силах совладать с собой, Германик бросился в палатку Авла Плавтия и упал на постель. Его окружили немногочисленные офицеры, которые оставались в лагере, молча сочувствуя горю своего вождя.

Прошло немало времени, прежде чем Германик сумел взять себя в руки. Когда он поднял голову, на его лице были следы слез.

— Слушайте меня, — сказал он своим обычным твердым голосом. — Если приказ об убийстве Постума отдал Август, то я не вправе оспаривать его решения. Если же это сделал Тиберий по своей инициативе, то я обещаю, что он ответит за казнь моего деверя. Но мы не можем позволить солдатам раздувать здесь политические страсти. Это — граница Империи, которую мы обязаны охранять.

Он помолчал, а потом продолжал:

— Прошу и приказываю: всеми средствами пресекать политические провокации. Я готов пойти на уступки легионерам в других вопросах, готов выплатить им прибавку к жалованию из своего кармана, но ни за что не соглашусь стать участником заговора. Тот, кто объявит меня цезарем, становится государственным преступником и изменником. Если я доподлинно установлю, что Тиберий и Ливия нарушили волю Августа, я сам выступлю против них. Но пока мы служим отечеству и преемнику Августа — цезарю Тиберию Клавдию Нерону. Так будем же верными своему долгу.

Благородный и честный, Германик никогда не решился бы нарушить присягу верности, не имея неопровержимых доказательств виновности Ливии и Тиберия. И на это делала ставку преступная парочка. Что ж, Ливия опять все рассчитала верно. Сейчас Германик был скован своими незыблемыми понятиями о чести, и ничего не мог предпринять против них.

А бунт продолжался. Германик пошел на риск — взял на себя не предоставленные ему цезарем и сенатом полномочия. И вот теперь метался по городам и лагерям обеих провинций — тут увольнял в запас выслуживших свой срок ветеранов, там доплачивал солдатам прибавку к жалованию (деньги он действительно взял из своего кармана — заложил два дома в Риме, доставшихся ему от отца, — поскольку Тиберий не прислал ни асса), еще где-то убеждал легионеров подождать и успокоиться.

Часто его слушались, иногда — нет, но мятеж постепенно начинал затихать. Ветера, Колония, Бонна, Могонциак, Аргенторат, Виндонисса — везде побывал главнокомандующий, и ценой его огромных усилий пламя бунта было почти погашено.

А вслед за ним, часто отставая и встречаясь лишь мельком, следовала верная жена Германика — Агриппина, сестра Постума. Она была беременна, а на руках несла своего младшего сына, Гая, прозванного солдатами Калигулой — Сапожком. Двое ее старших мальчиков находились в Риме. (Ливия даже решила в случае чего сделать их заложниками, чтобы удержать отца. Но пока эта мера не понадобилась).

В разгар своих трудов Германик получил официальное известие, что в Остии объявился беглый раб Клемент, который выдает себя за своего бывшего хозяина — Марка Агриппу Постума. Германику некогда было особо раздумывать над этой проблемой. Он уже свыкся с мыслью, что Постум мертв, а разбирательство обстоятельств его смерти решил отложить до тех пор, пока не восстановит порядок в армии и не совершит поход за Рейн.

Такая была ситуация в германских провинциях, когда в Могонциак, наконец, прибыли Сабин, Кассий Херея и измученный долгим переходом Корникс.

Но в городе они нашли только Публия Виттелия — заместителя главнокомандующего. Тот объяснил, что Германик сейчас в Бонне, но скоро должен вернуться. Его семья как раз здесь.

В Могонциаке было спокойно. Легат Тринадцатого легиона Сульпиций Руф — единственный из восьми командиров — сумел удержать своих людей в повиновении, и они не присоединились к бунту. Поэтому здесь, в Могонциаке, Германик мог отдохнуть от трудов и тревог и часто наведывался сюда.

Он прибыл лишь через неделю, уставший, осунувшийся, но, как всегда, гордый и полный достоинства. Ему было чем гордиться — теперь уже точно можно было сказать, что мятеж усмирен. Ветераны были отпущены по домам, солдаты получили деньги, а те немногие, кто не пожелал смириться, были схвачены своими же товарищами и казнены публично по приказу главнокомандующего.

Узнав, что в лагере находится трибун Кассий Херея, Германик немедленно вызвал его к себе. Кассий взял с собой и Сабина. В шесть часов вечера они вошли в скромную палатку наместника обеих провинций.

А в двух милях от Могонциака по Рейнскому тракту скакал гонец, который вез из Рима сведения чрезвычайной важности. Он очень спешил и полузагнанный конь тяжело дышал, с трудом переставляя непослушные ноги и болезненно хрипя.

Глава XVII

Приготовления

Ливия торопливо шла по коридору Палатинского дворца, спеша в апартаменты Тиберия с долгожданным известием; ее губы были, как всегда, поджаты, на лбу пролегли несколько резких морщин, но в глазах светились злоба и торжество.

Из-за поворота вдруг показался смуглокожий раб в дворцовой ливрее и вежливо поклонился.

— Прости, госпожа, — сказал он. — Там прибыл префект претория и просит позволения поговорить с тобой.

— Ах, Сеян! — воскликнула Ливия, не скрывая своей радости. — Да где же он? Скорее зови его сюда! Как вовремя, как кстати!