Ухищрения и вожделения - Джеймс Филлис Дороти - Страница 99

Кэролайн говорила очень тихо, с необычайной страстностью. Эми сказала громко, стараясь перекричать шум мотора:

— Я не разберу, что ты говоришь. Я плохо тебя слышу! Выключи этот чертов мотор!

— Пока рано. Нам еще далеко плыть. Мы встречаемся с ними в совершенно определенном месте. Надо идти прямо на юго-восток, потом определиться по водозаборным сооружениям станции и Хэпписбургскому маяку. Надеюсь, туман не станет плотнее.

— А кто они? С кем мы должны встретиться?

— Я не знаю их имен. Не знаю, какое место они занимают в нашей организации. Я же сказала: каждому из нас сообщают только то, что нам совершенно необходимо знать. В инструкциях, которые я получила, говорилось, что, если «Операция «Птичий зов»» окажется под угрозой, я должна позвонить по определенному телефону и таким образом дать знать, что следует предпринять чрезвычайные меры, чтобы помочь мне уйти. Поэтому я и приобрела эту яхту и постаралась, чтобы она всегда была наготове. Мне совершенно точно сообщили, где они нас возьмут на борт. Затем они доставят нас в Германию, снабдят фальшивыми документами, соответствующей легендой, кооптируют нас в группу и найдут нам работу.

— Только не мне! На фиг мне это все надо?! — Эми в ужасе уставилась на Кэролайн. — Они же террористы, верно? И ты тоже! Чертова террористка, вот ты кто!

Кэролайн спокойно возразила:

— А агенты капитализма кто? Не террористы? А их армии, полиция, суды? А кто, по-твоему, все эти промышленники, межгосударственные корпорации, угнетающие три четверти населения земли, заставляющие народные массы прозябать в бедности и умирать от голода? Не говори слов, которых не понимаешь.

— Это слово я прекрасно понимаю. И нечего разговаривать со мной как с маленькой. У тебя совсем крыша поехала или что? Господи Боже мой, да вы что, собираетесь испортить этот реактор, выпустить наружу всю эту чертову радиацию, устроить что-нибудь похуже Чернобыля?! Погубить всех на мысу, Тимми и Нийла, Смаджа и Виски?

— Нам не придется портить реакторы, никакую радиоактивность выпускать наружу вовсе не надо будет. Одной угрозы будет совершенно достаточно, как только мы захватим атомные электростанции.

— Станции? Сколько? Где?

— Одну — у нас, одну — во Франции, одну — в Германии. Наши действия будут строго скоординированы, и этого будет совершенно достаточно. Дело не в том, что мы могли бы сделать, захватив эти станции. Дело в том, чего все будут опасаться, зная, что мы можем это сделать. Войны устарели, да в них и не будет надобности. Нам не нужны армии. Нам нужны хорошо обученные специалисты, совсем немного умных и преданных товарищей, знающих свое дело. То, что ты называешь терроризмом, может изменить мир и окажется гораздо рентабельнее в смысле человеческих жизней, чем та милитаристская индустрия смерти, которую мой отец избрал в качестве своей профессии. Здесь можно найти только одну общую черту: военный должен, в конце концов, быть всегда готов умереть ради своего дела. Мы — тоже.

— Ничего такого не может произойти! — крикнула Эми. — Правительства никогда не допустят, чтобы такое произошло!

— Такое уже происходит, и они не смогут это остановить. Они недостаточно едины, им не хватает воли к действию. Это только начало.

Эми пристально глядела на Кэролайн.

— Останови яхту, слышишь? — сказала она. — Я слезу.

— И поплывешь к берегу? Ты либо утонешь, либо закоченеешь до смерти. К тому же туман.

Эми не заметила, что туман сгустился. Минуту назад ей казалось, что она различает береговые огни, словно далекие звездочки, может разглядеть черноту плещущих волн, видеть, что впереди. Но сейчас медленно и неотвратимо ее окутывала плотная, влажная мгла.

— Ради Бога, — крикнула она сквозь слезы, — отвези меня обратно! Ты должна меня отпустить! Отпусти меня! Я хочу к Тимми! Я хочу домой, к Нийлу!

— Не могу, Эми. Слушай, если ты не хочешь участвовать во всем этом, просто скажи об этом, когда подойдет тот корабль. Они высадят тебя на берег где-нибудь. Не обязательно здесь, где-то в другом месте. Насильно мы никого к себе не тянем. Всем и так хватит хлопот с новыми документами для тебя. Но если ты не желаешь во всем этом участвовать, не хочешь ввязываться, зачем тогда ты убила Хилари Робартс? Ты думаешь, нам очень надо было, чтобы Ларксокен оказался в центре расследования, в самом фокусе внимания полицейских? Рикардс буквально не вылезает со станции, прошлое каждого подозреваемого рассматривается чуть ли не под микроскопом, ничего личного не оставляют в покое! А если бы Рикардс тебя арестовал, могла я быть уверена, что ты не расколешься, не расскажешь ему про «Операцию «Птичий зов»», не станешь свидетелем обвинения?

— Ты что, псих? — вскричала Эми. — Господи, со мной на яхте не женщина, а какой-то псих ненормальный! Я никого не убивала!

— Тогда кто ее убил? Нийл Паско? Это не менее опасно.

— Да как он мог? Он же ехал домой из Нориджа. Мы наврали Рикардсу про время, но Нийл был дома в девять пятнадцать, и мы вместе были в нашем фургоне весь вечер, возились с Тимми. А все эти дела про Свистуна, как он на лбу чего вырезает и про волосы, мы про это никогда и не слыхали. Я думала, это ты ее убила.

— Я? Зачем?

— Потому что она узнала про «Операцию «Птичий зов», вот зачем. Разве ты не поэтому удираешь? Не поэтому у тебя выбора нет?

— Ты права, выбора у меня нет. Но не из-за Робартс. Она ничего не знала. Откуда ей было знать? Но кто-то узнал. Дело не только в убийстве Хилари Робартс. Меня начали проверять. Служба безопасности. Откуда-то произошла утечка. Может, из какой-нибудь немецкой ячейки. Или нашелся предатель в ИРА.

— Откуда ты знаешь? Может, тебе и удирать-то не из-за чего.

— Слишком много совпадений. Эта последняя открытка, например. Которую ты спрятала в развалинах аббатства. Я же говорила тебе: ее положили на место не той стороной. Кто-то ее прочел.

— Да кто угодно мог ее найти. А записка вообще непонятная. Мне всегда было непонятно, что там говорится.

— Кто угодно? В конце сентября, когда курортный сезон закончился и за город никто не ездит? Нашел и аккуратно положил на место? И это еще не все. Проверяли квартиру моей матери. Она держит экономку, которая раньше была моей нянькой. Она сегодня днем позвонила, чтобы сообщить мне. После этого я не стала ждать. Просигналила, что ухожу.

Время от времени появлявшиеся по правому борту береговые огни расплывались в тумане, но все же были еще различимы. Рокот мотора теперь уже не так гремел в ушах, звучал негромко и почти дружелюбно. «А то, может, я просто уже притерпелась», — думала Эми. Казалось совершенно невероятным, что они так спокойно и уверенно движутся сквозь тьму, в то время как Кэролайн произносит невозможные вещи, в которые трудно поверить, рассуждает о терроризме, побеге и предательстве, будто обсуждает детали обыкновенной поездки за город. А Эми необходимо было все это слышать, необходимо было знать. И она вдруг с удивлением услышала собственный голос:

— А где ты с ними познакомилась? С теми, на кого работаешь?

— В Германии, когда мне было семнадцать. Няня болела, и мне пришлось проводить лето с родителями. Отец получил туда назначение. Он не очень много внимания мне уделял, зато кое-кто другой весьма мной заинтересовался.

— Так это ж сто лет тому назад было!

— Они умеют ждать. Я тоже.

— А эта твоя няня-экономка, она тоже член «Птичьего зова»?

— Она ничего не знает. Абсолютно ничего. Ее я выбрала бы в самую последнюю очередь. Она, глупая старая дура, не стоит даже того, во что обходится моей матери ее содержание, но мать ухитряется как-то ее использовать. Я тоже. Мать мою она ненавидит, поэтому я сказала ей, что мать постоянно проверяет, как я живу. Чтобы она немедленно сообщала мне, если будут звонки или кто придет и станет расспрашивать. Это облегчает ей жизнь в доме моей матери. Помогает ей чувствовать себя нужной, верить, что я к ней привязана, что я ее люблю.

— А ты? Ты ее любишь?

— Раньше любила. Ребенку ведь надо кого-то любить. Я переросла эту любовь, выросла из няньки, как из детского платьица. Так вот, туда и звонили, и приходили. Во вторник позвонил какой-то шотландец или делавший вид, что шотландец. А сегодня приходил какой-то тип.