Королевский убийца - Хобб Робин - Страница 89

Молли не так была в этом уверена, как я.

— Под этим одеялом столько же камней, сколько песка. У меня нет ни малейшего желания возвращаться в замок с синяками на спине!

Я наклонился над ней и поцеловал ее.

— Разве я этого не стою? — настойчиво спросил я.

— Ты? Конечно нет! — Она внезапно толкнула меня, и я упал на спину. И тогда она смело прыгнула на меня. — Но я стою.

От бешеных искр в ее глазах у меня перехватило дыхание. Я обнаружил, что она была права — и относительно камней, и относительно платы за синяки. Я никогда не видел ничего более прекрасного, чем синее небо и золотое солнце, просвечивающее через каскад ее волос у моего лица. Потом мы дремали, вдыхая ароматный прохладный воздух. Наконец она села, дрожа, и стала натягивать на себя одежду. Я с сожалением смотрел, как она зашнуровывает блузку. Темнота и слабый свет свечей слишком многое скрыли от меня. Она взглянула на мое ошеломленное лицо, высунула язык и замерла. Мои волосы растрепались. Она пригладила их и обернула мой лоб полой своего красного плаща.

— Из тебя бы получилась смешная девушка.

Я фыркнул.

— Я и как мужчина не намного лучше.

Она казалась оскорбленной.

— Ты не урод, — она задумчиво провела пальцами по мышцам на моей груди. — На днях в банях говорили, ты лучшее, что вышло из конюшен со времен Баррича. Я думаю, дело в твоих волосах. Они не такие жесткие, как у большинства баккипских мужчин. — Она играла прядью моих волос.

— Баррич! — фыркнул я. — Не будешь же ты утверждать, что его любят женщины?

Она подняла бровь:

— Почему бы и нет? Он очень хорошо сложен, всегда чистый и с хорошими манерами.

Меня кольнула ревность. Сам того не желая, я рассказал ей о планах короля относительно меня и Целерити. До меня не доходило, что я настоящий идиот, пока теплая слезинка не поползла по моей шее.

— Молли? — удивился я и сел, чтобы посмотреть на нее. — Что случилось?

— Что случилось? — при этих словах голос ее дрогнул. Она со всхлипом вздохнула: — Ты лежишь рядом со мной, рассказываешь мне, что обещан другой, а потом спрашиваешь меня, что случилось?

— Единственная, кому я обещан, это ты, — сказал я твердо.

— Это не так просто, Фитц Чивэл. — Ее глаза были широко раскрыты и очень серьезны. — Что ты будешь делать, когда король велит тебе начать ухаживать за ней?

— Перестану мыться, — предложил я.

Я надеялся, что Молли засмеется, но она отодвинулась от меня. В глазах ее теперь была невыносимая скорбь.

— У нас нет ни малейшего шанса. Никакой надежды.

Как бы в доказательство ее слов, небо внезапно потемнело и поднялся шквальный ветер. Молли вскочила на ноги, схватила свой плащ и стала стряхивать с него песок.

— Я промокну. Мне следовало быть в Баккипе много часов назад. — Она говорила ровно, как будто только эти две вещи ее и заботили.

— Молли, им придется убить меня, чтобы помешать быть с тобой, — сказал я сердито.

Она собирала свои покупки.

— Фитц, ты говоришь как ребенок, — промолвила она. — Глупый упрямый ребенок.

Со стуком, как маленькие камешки, упали первые дождевые капли. Они оставляли ямочки в песке. Потом хлынул дождь. Ее слова лишили меня дара речи. Она не могла бы сказать мне ничего более ужасного.

Я поднял красное одеяло и стряхнул с него песок. Она туго завернулась в свой плащ, удерживая его от хлещущего ветра.

— Лучше нам не возвращаться вместе, — заметила она. Потом подошла ко мне и встала на цыпочки, чтобы поцеловать край моего подбородка. Я не мог решить, на кого сержусь больше — на короля Шрюда за всю эту неразбериху или на Молли за то, что она в это поверила. Я не ответил на ее поцелуй. Она ничего не сказала, а только поспешила прочь, взобралась по каменному склону и скрылась из вида.

Радость ушла. То, что было прекрасным, как сверкающая морская раковина, теперь превратилось в обломки у меня под ногами. Я мрачно плелся домой под порывами ветра и струями дождя. Я не завязал волосы, и они мокрыми прядями хлестали меня по лицу. Мокрое одеяло пахло, как может пахнуть только мокрая шерсть, и, словно кровью, покрыло мои руки красной краской. Я поднялся к себе и вытерся, после чего занялся тщательным приготовлением великолепного яда для Волзеда. Такого, который сожжет все его внутренности, прежде чем он умрет. Когда порошок был смешан и высыпан в бумажный кулечек, я сел и уставился на него. В какой-то момент мне захотелось принять его самому. Вместо этого я взял иголку с ниткой, чтобы соорудить карман в моей манжете, в котором мог бы носить этот яд. Я подумал, смогу ли когда-нибудь им воспользоваться. Это сомнение заставило меня чувствовать себя большим трусом, чем когда-либо.

Я не спустился к обеду. И не поднялся к Молли. Я открыл ставни и позволил шторму разбрызгивать дождь по моей комнате. Огонь в очаге погас, и я не стал зажигать свечи. Все это вполне соответствовало моему настроению. Когда Чейд открыл для меня дверь, я не обратил на это внимания. Я сидел на краю кровати и смотрел на дождь. Через некоторое время я услышал медленные шаги Чейда, спускавшегося по ступенькам. Он появился в моей темной комнате, как дух, свирепо посмотрел на меня, потом подошел к окну и захлопнул ставни. Он закрепил их крюком, после чего сердито спросил меня:

— Ты хоть немного представляешь себе, какой сквозняк от этого в моих комнатах? — Когда я не ответил, он поднял голову и принюхался, как волк. — Ты работал здесь с белладонной? — спросил он внезапно. Потом подошел и встал около меня. — Фитц, ты не сделал никакой глупости, а?

— Глупость? Я? — Меня душил смех. Чейд наклонился и заглянул мне в лицо.

— Пойдем в мою комнату, — сказал он почти ласково. Он взял меня под руку, и я пошел с ним.

Веселая комната, потрескивающий огонь, спелые осенние фрукты в вазе — все это так плохо сочеталось с моим настроением, что мне захотелось крушить все вокруг. Вместо этого я спросил Чейда:

— Бывает ли что-нибудь худшее, чем ссора с человеком, которого любишь?

Помолчав, он сказал:

— Видеть, как кто-то, кого ты любишь, умирает. И впадать в ярость, и не знать, куда направить ее. Думаю, что это хуже.

Я бросился в кресло и рывком вытянул ноги.

— Шрюд перенял привычки Регала. Дым. Травка. Один Эль знает, что он добавляет себе в вино. Сегодня утром, без своих наркотиков, он начал трястись, а потом выпил их с вином, надышался дымом и заснул прямо передо мной. После того как повторил, чтобы я для собственного блага ухаживал за Целерити и впоследствии женился на ней. — Слова лились из меня. Я не сомневался в том, что Чейд уже знает все, о чем я ему рассказываю. Я впился в него глазами. — Я люблю Молли, — заявил я ему. — Я сказал Шрюду, что люблю ее. И все-таки он настаивает на том, чтобы я обручился с Целерити. Он спрашивает, почему я не хочу понять, что он желает мне только добра. Почему он не хочет понять, что я хочу жениться на той, которую люблю?

Чейд, казалось, размышлял.

— Ты обсуждал это с Верити?

— А какой в этом смысл? Он даже самого себя не смог спасти от женитьбы на женщине, которую не любит. — Я чувствовал, что предаю Кетриккен, говоря это, но знал, что это правда.

— Хочешь вина? — мягко спросил меня Чейд. — Оно тебя успокоит.

— Нет.

Он поднял брови.

— Нет. Спасибо. После того как сегодня утром я видел, как «успокаивает» себя вином Шрюд… — Я замолчал. — Разве этот человек никогда не был молодым?

— Когда-то он был очень молод. — Чейд позволил себе легкую улыбку — Может быть, он помнит, что Констанцию выбрали для него его родители. Он неохотно ухаживал за ней и венчался, не испытывая никакой радости. Она должна была умереть, чтобы он понял, как сильно полюбил ее. С другой стороны, Дизайер он выбрал сам, и страсть к ней сжигала его, — он помедлил. — Не хочу плохо говорить о мертвых.

— Это совсем другое дело, — сказал я.

— Почему?

— Я не буду королем. На ком я женюсь, не касается никого, кроме меня.

— Если бы это было так просто! — мягко сказал Чейд. — Не думаешь ли ты, что сможешь отказаться от ухаживания за Целерити, не оскорбив Браунди? В то время, когда королевство более всего нуждается в укреплении союза герцогств?