Корабль судьбы (Книга 2) - Хобб Робин - Страница 94

«Я ему глаза чиню, — пояснила Янтарь. — И заодно лицо переделываю. Он сам меня попросил его изменить. Там набросок лежит, я его колотушкой прижала, чтобы не улетел. Посмотри, если любопытно!»

Говоря так, Янтарь лазила туда и сюда по его необъятной груди. Она еще берегла ошпаренную сторону тела, и Совершенный осторожно подставлял ладони, чтобы в случае чего ее подхватить.

Когда Мама вернулась к поручням, в ее бормотании слышалось одобрение. С тех пор она неизменно наблюдала за работой Янтарь. Для этого требовалось немалое терпение и упорство, поскольку резчица трудилась над носовым изваянием чуть не круглые сутки. Сперва она орудовала пилой и большой стамеской, откраивая порядочные ломти от его физиономии, причем не только от бороды, но и от лба и даже от носа. Потом занялась его плечами и грудью.

«Это чтобы соблюсти пропорции», — сказала она.

Он ощупывал себя, слегка холодея, но покамест осязал лишь отдаленные намеки на новые черты лица. Этот страшноватый этап, впрочем, быстро миновал, поскольку трудилась она с рвением, какого Совершенному доселе не приходилось встречать. Ни дождь, ни ветер не могли ее запугать. Когда солнце уходило с небес, она развешивала светильники и знай продолжала точить и резать; Совершенный крепко подозревал, что временами она, как и он, руководствовалась больше осязанием. Однажды Брэшен предостерег ее, что этак недолго и перетрудиться. Она ответила капитану, что работа исцеляла ее душу лучше всякого сна. И продолжала свое дело, менее всего обращая внимание на боль от затягивавшихся ожогов. И, что самое занятное, действовала она не только фигурными стамесочками и подпилками. Она обнаружила способность управляться с диводревом и просто пальцами! Прикосновение у нее было попросту чудотворное. Нажатие кончиков пальцев вполне могло распрямить морщину древесных слоев, а поглаживание — закруглить острый угол. Даже и теперь, когда дошло до тонкой отделки, ее пальцы порхали по его лицу, и мелкое зерно диводрева с радостью подчинялось щекочущему, покалывающему прикосновению.

— Ты любил его, верно? — спросила она.

— Еще как любил. Зачем спрашиваешь?

Порою, когда она занималась его лицом, он чувствовал, как нравится ей вновь созданный облик. Она совсем убрала ему бороду, свирепый пожилой воин превратился в молодого мужчину. Это гораздо более прежнего соответствовало и его голосу, и внутреннему самоощущению. Равно как и пробуждало свербящее любопытство: не было ли его новое лицо лицом какого-то человека, которого некогда любила Янтарь? Сама она ни о чем прямо не говорила, но иногда прикосновение ее пальцев передавало ему образ, стоявший перед ее внутренним оком.

— Теперь я точно слоеный пирог, — заметил он однажды, подсаживая ее обратно на палубу. — Два дракона друг на дружке верхом, над ними Совершенный, то бишь Парагон Ладлак, а еще выше… этот, как его там. Может, ты еще и его имя мне дашь?

— «Совершенный» подходит тебе как нельзя лучше, — ответила она. И тихо переспросила: — Два дракона друг на дружке верхом?

— Добрый вечер, до свидания, спасибо, пожалуйста, — отшутился он, но шутка была шуткой лишь отчасти. Его драконы оставались глубоко его личным делом. В точности как и персона человека, чье лицо он отныне носил, оставалась личным делом Янтарь.

Брэшен вышел к ним на бак. Увидев Янтарь, устало перелезавшую через перила, молодой капитан нахмурился и сурово заметил:

— Не нравится мне, что ты повадилась лазить там без страховки. Мы, знаешь ли, под всеми парусами идем! Вот свалишься в воду — пока кто-нибудь заметит, пока туда, пока сюда… можем и опоздать!

Совершенный на это заявил со всей торжественностью:

— Ты в самом деле веришь, Брэшен, что она свалится в воду и некому будет заметить?

Брэшен стоял у форштевня и рассматривал сомкнутые веки носового изваяния, его чистый юношеский лоб. Совершенный с самым безмятежным видом ждал от него ответа. Брэшен внутренне поежился и сказал:

— Долг капитана — предупреждать людей о возможной опасности, кораблик. — И сменил тему, обратившись к Янтарь: — А Ты молодец. Славная получилась сережка! Стало быть, у тебя к концу дело движется?

— Да я уже, собственно, кончила. Кое-где на лице надо только немножко пошлифовать. — И она задумчиво поджала губы: — И еще я, возможно, вырежу кое-какой орнамент на его снаряжении.

Брэшен свесился наружу, придерживаясь за фальшборт, и критически оглядел обновленное изваяние. Ничего не скажешь, Янтарь за очень короткий срок свернула сущую гору работы. Причем, судя по невероятному количеству набросков, все это она планировала с момента их отплытия из Удачного — запреты там, не запреты. Помимо серьги, срезанные куски диводрева успели превратиться в широкий медный браслет на запястье Совершенного и в боевую перевязь, пришпиленную к груди незаметными нагелями. Помолодевший воин остался воином: с перевязи свисал боевой топорик на коротком топорище.

— Замечательно, — провозгласил Брэшен. Потом понизил голос и осведомился: — А нос ему исправлять будешь?

— Его нос полностью соответствует замыслу, — ответила Янтарь тоном, содержавшим недвусмысленное предупреждение.

— Ну… Я как бы… — Брэшен еще раз проследил глазами неровную линию. — Пожалуй, моряку, а тем более воину не повредит парочка шрамов на физиономии! А сломанный нос ему такое решительное выражение придает… Ну а топориком ты его тоже, наверное, не случайно снабдила?

— У меня осталось диводрево, его надо было использовать, — несколько рассеянно пояснила Янтарь. — Впрочем, топорик чисто декоративный. Совершенный хоть и придал ему окраску настоящего оружия, но диводрево от этого не превратилось в металл.

Мама сопроводила ее слова согласным кивком. Она сидела на палубе, скрестив ноги, на коленях у нее лежал раскрытый бортжурнал. Казалось, она вовсе не покидала носовой палубы — и знай себе бормотала да бормотала. Ее рвение напоминало тот молитвенный восторг, с которым иные особо набожные люди читают и перечитывают Эдикты Са.

— Верно, топорик придает ему некую завершенность, — с удовольствием согласилась Янтарь. Она подобрала с палубы и натянула перчатки, потом принялась собирать инструменты. — Ох, как же я вдруг устала…