Корабль судьбы (Книга 2) - Хобб Робин - Страница 39

— Может, все дело в том, что ты с самого начала настроился не понимать? — Она неотступно смотрела ему в глаза. — Я вычитала в книжке, которую ты дал мне, что произнесенные нами речи ваяют нашу реальность. Ну так посмотри на то, что твои слова сотворили с нашей реальностью. Ты все так изложил, как будто весь мир ополчился против тебя. Твой корабль, говоришь? Ой ли? Ты так. уверен, что она непременно была твоей или вообще чьей-то? Может, следует считать ее живым существом, оказавшимся заточенным в неподобающем теле и к тому же провозглашенным чьей-то собственностью? По-твоему, Кеннит ее изменил? А что, если он просто выпустил ее на свободу, предоставив ей быть той, кем она на самом деле является? Вот видишь, мы ничего не можем утверждать с определенностью. Тем не менее ты успел уже решить, что тебя всячески обошли, ты нянчишься со своими обидами и якобы учиненной над вами несправедливостью. Ты еще начни себя жалеть, ты еще поплачь о себе. — Судя по голосу, она сердилась все больше. И вот наконец Этта отвернулась, осуждающе поджав губы. — Я-то собиралась кое-чем с тобой поделиться и думала, что это станет нашим секретом! А теперь думаю, а надо ли? Чего доброго, ты и это умудришься вывернуть наизнанку!

Уинтроу только и оставалось, что молча смотреть на нее. Хотя в ее преображении была и его заслуга, все-таки происшедшие с нею перемены не могли его не изумлять. По крайней мере, она уже не накидывалась на него с кулаками, если он ей перечил. Собственно, в том и не было нужды; язычок-то у нее был острее любой бритвы. Уинтроу отдавал должное ее уму, уважал ее хитрость и мужество — причем с самого первого дня их знакомства. Теперь же ее ум, так сказать, подвергся огранке, а храбрость стала опираться на моральные ценности. И от этого чудесным образом расцвела ее красота.

Уинтроу положил руку на стол, ладонью вверх: дескать, сдаюсь. К его полному и окончательному изумлению, Этта дотянулась и накрыла его руку своей.

Она сжала пальцы и улыбнулась. Уинтроу, только что любовавшийся ею, вдруг понял, что красота не имела пределов: ее лицо прямо-таки озарилось неожиданным внутренним светом. Она наклонилась близко к нему и не выговорила, а скорее выдохнула:

— Я беременна, Уинтроу. Во мне — дитя Кеннита.

Знать бы ей, что эти слова захлопнули между ними несокрушимую дверь. Уинтроу почувствовал себя навеки отъединенным от ее красоты, от этого света на ее лице. Она принадлежала Кенниту. И так было всегда. И будет вовеки. А Уинтроу — вековать век одному.

— Сначала я была не вполне уверена, — продолжала она. — Просто начиная с одной прекрасной ночи я все время чувствовала: так оно и есть. И вот сегодня, когда он отослал меня прочь, чего он никогда раньше не делал, я подумала, что всему должна быть причина. Тогда я взяла нитку с иголкой и подержала у себя над ладонью. И знаешь что? Иголка принялась так раскачиваться, что никаких сомнений у меня уже не осталось! Все говорит о том, что я ношу его сына. Будущего мужчину! Наследника!

Она выпустила руку Уинтроу и гордо накрыла ладонью свое чрево — на его взгляд, по-прежнему плоское.

Уинтроу же понял, что настоящие глубины несчастья еще не были им изведаны.

— Ты, наверное, очень радуешься, — выдавил он сквозь отчаяние, перехватившее горло.

Ее улыбка чуть-чуть потускнела.

— И это все, что ты мне можешь сказать? — спросила она.

Не так. Это было все, что он посмел ей сказать. Прочие его соображения высказывать вслух определенно не стоило. Уинтроу прикусил язык и лишь молча, беспомощно смотрел на нее.

Она чуть заметно вздохнула и отвела взгляд.

— Я-то ждала от тебя… Глупость какая. Просто Кеннит так часто называл тебя своим пророком, что я — только не смейся! — вообразила, будто ты, узнав, что я ношу сына пиратского короля, скажешь мне… ну, я не знаю… какие-то слова, предсказывающие его будущее величие, или…

Этта умолкла и слегка покраснела.

— Прямо как в старых сказках, — выдавил Уинтроу. — Появляется гадатель и прорицает чудесную будущность.

Она отвернулась: ей стало неловко из-за того, что она, кажется, слишком уж размечталась о необыкновенной судьбе для своего чада. Уинтроу же храбро попытался загнать подальше обиженного мальчишку, которым он себя в данный момент чувствовал, и поговорить с Эттой как полагалось мужчине, более того — жрецу.

— Я не буду пророчествовать, — сказал он. — Я не чувствую никакого предвидения, дарованного Са. Я только знаю, что, если этому ребенку вправду суждено нечто значительное, своим величием он будет обязан не только отцу, но и тебе. Я вижу это в тебе, причем прямо сейчас. Что бы не говорили о твоем отпрыске другие люди, что бы они не видели в нем — в твоем сердце он всегда будет царить. Ты сама прежде всех сумеешь определить истинную цену этой личности и сможешь понять, что величайшее в ней — это ее самость. Дети вырастают удачными, когда родители умеют понять их и принять. А ты это умеешь. У твоего ребенка будет хорошая мать, Этта.

Надо же, его слова так растрогали ее, как будто он, ее Са, знает, что напророчил. Она прямо засветилась от счастья.

— Жду не дождусь посмотреть, — сказала она, — какой вид станет у Кеннита, когда я ему расскажу!

Уинтроу набрал полную грудь воздуха. Он испытывал необъяснимую уверенность, вернее объяснимую наитием свыше. Воистину только Са мог вдохновить его сказать Этте:

— Я бы все же тебе посоветовал подержать этот секрет пока при себе. У Кеннита сейчас столько разных забот и хлопот. Обожди лучше момента, когда твоя новость придется действительно к месту!

Она поразмыслила, потом медленно, с сожалением кивнула:

— Да. Пожалуй, ты прав.

Уинтроу, впрочем, весьма сомневался, вспомнит ли она его совет, когда увидит своего капитана.

И налетел шторм, который с самого утра обещали низкие тучи. Совершенный поднял голову, пробуя на вкус дождь — самый последний дождь, который ему суждено было изведать. Резкая волна, поднятая ветром, билась о корпус, но как следует раскачать его не могла. Он уже слишком отяжелел и, принимая воду, оседал все глубже. Удары изнутри в крышку люка постепенно делались все слабее. Горючее масло, подожженное Кеннитом, шипело и коптило, заливаемое дождем, однако продолжало гореть. Время от времени слышался треск. Это рушились на палубу куски снастей и рангоута [9] , подточенные огнем. Совершенный ни на что не обращал внимания. Его душа постепенно погружалась в такую темную бездну, с которой океанские глубины смешно было равнять.