Корабль судьбы (Книга 1) - Хобб Робин - Страница 105

Вполне возможно также, что я не просто существо, вылепленное Ладлаками по своему образу и подобию, но нечто гораздо, гораздо большее. Что, если у меня были тело и душа много раньше, чем самый первый Ладлак взялся за мой штурвал?

Брэшен ответил не сразу. Дождь усиливался, дело явно шло к шторму. Вот порыв ветра ударил в мокрые паруса Совершенного, заставив корабль дать заметный крен. Впрочем, и штурвальный, и сам корабль тотчас выправились. Совершенный лишь ощутил, как Брэшен плотнее обхватил ладонями поручни.

— Боишься меня? — поинтересовался корабль.

— Приходится, — просто ответил Брэшен. — Было время, когда я думал, что мы с тобой друзья. Мне даже казалось, будто я неплохо тебя изучил. То есть я слышал, конечно, все пересуды на твой счет, но я себе говорил: должно быть, это злая судьба его до такой крайности довела. Но когда ты убил того человека, Совершенный… когда я своими глазами увидел, как ты из него душу вытряхиваешь… Знаешь, что-то умерло в сердце. Так что — да, я тебя боюсь. — И добавил: — И что в этом для нас обоих хорошего?

Он отнял руки от фальшборта и повернулся идти. Совершенный облизнул губы. Ливень, сопровождавший зимнюю бурю, потоками стекал по его изрубленному лицу. Брэшен, тот, наверное, вымок насквозь. Так, как способны намокать только смертные. Совершенный лихорадочно искал какие-то слова, которые заставили бы капитана вернуться и постоять с ним еще. Ему вдруг предельно опостылело одиночество, он больше не хотел в одиночку — вслепую — пробиваться сквозь этот шторм, уповая лишь на рулевого, который, между прочим, думал о нем не иначе как об «этом растреклятом корыте».

— Брэшен! — вырвалось у него.

Капитан остановился. Потом прошел назад по вздымающейся и ныряющей палубе и снова остановился подле него.

— Я здесь, Совершенный.

— Ты сам знаешь — я не могу твердо пообещать, что больше никого не прикончу, — торопливо заговорил корабль. Почему-то ему жгуче хотелось оправдаться. — Тебе самому может понадобиться, чтобы я… ну… А если я поклянусь, я буду как бы связан клятвой, ну и…

— Я знаю, — сказал Брэшен. — И я уже думал, о чем мне следовало бы тебя попросить. Не о том, чтобы ты убивал. Просто чтобы ты слушался моих приказаний. Всегда. Невзирая на обстоятельства. Но я знаю тебя. И понимаю, что ты мне никогда этого не пообещаешь. — Капитан тяжело вздохнул и докончил: — Поэтому я и не прошу тебя ни в чем клясться. Мне не хотелось бы вынуждать тебя лгать. Совершенному вдруг стало жаль Брэшена. Он сам терпеть не мог, когда его настроение так резко менялось, но что он мог с этим поделать? Поддавшись внезапному чувству, он брякнул:

— Клянусь, что нипочем не стану убивать тебя, Брэшен. Это хоть как-то поможет?

Диводрево передало ему потрясение, которое испытал Брэшен при этих словах, и Совершенный вдруг понял: уж чего-чего, а опасности лично для себя со стороны корабля капитан доселе не ждал. И его внезапно данная клятва заставила Брэшена осознать: оказывается, его любимый корабль был очень даже способен на это. И не просто был, но и пребудет в дальнейшем. Вот надумает нарушить данное слово — и все, и привет.

— Конечно поможет, — ответил Брэшен, и голос был отчетливо безжизненным. — Спасибо тебе огромное, Совершенный.

И он снова направился прочь.

— Погоди! — окликнул корабль. — Теперь ты разрешишь остальным со мной разговаривать?

Брэшен вздохнул.

— Конечно разрешу. Что толку в подобных запретах? Совершенного охватила горечь. Он-то думал утешить капитана своим обещанием, а получилось, что только расстроил его еще больше. Люди, люди! Что за существа! Жертвуешь для них всем чем угодно, а им все равно мало. Вот и Брэшен в нем, кажется, разочаровался. Что ж, сам виноват. Мог бы уже и усвоить: первыми следует убивать как раз самых близких, тех, кто лучше других знает тебя. Только так можно обезопаситься. Чужака убивать никакого смысла, ему, чужаку, собственно, и незачем тебе ущерб причинять. Предают только свои. Твоя семья. И друзья.

Дождь был напоен вкусом зимы. Он колотил по развернутым в полете крыльям Тинтальи — мешать особо не мешал, но отчасти раздражал. Драконица летела над рекой Дождевых Чащоб, пробиваясь к верховьям. Она уже чувствовала голод, скоро ей необходимо будет поохотиться. Беда только, дождь загнал всю дичь под деревья. Здесь, в пойменных болотах, и в сухой-то день добычу поймать было непросто — того гляди, застрянешь в грязи, не вдруг выберешься, — а под дождем и подавно. Рисковать же Тинталья не хотела.

Холодный пасмурный день в полной мере соответствовал ее настроению. Поиски родни заставили ее изрядно покружиться над морем, и она дважды видела морских змей, но только лучше бы она совсем их не встречала. Оба раза она спускалась к самой воде, подзывая молодняк приветственным кличем. И оба раза змеи ныряли в глубину, прочь от нее! Напрасно она кружила над водой и ревела во всю мощь, призывая их, потом напрямую приказывая вернуться. Все усилия были бесплодны. Змеи, по-видимому, просто не узнавали ее.

Вот это-то и было самым обидным, вот это-то и ранило в самую душу. Знать, что кое-кто из ее рода все-таки выжил в изменившемся мире, но с некоторых пор не желал признавать ее за свою!

Страшное ощущение безнадежности мешалось с муками голода, рождая медленно кипящую ярость. Кстати говоря, Тинталье и в море не удалось как следует попировать. Она ждала, что вдоль берега будут густыми стадами проходить крупные морские звери, но, проклятье, они тоже подевались неизвестно куда! Впрочем, чему уж тут удивляться, ведь и сам берег, где от века пролегали пути их кочевок, также более не существовал.

Только теперь, совершив основательную разведку, Тинталья в полной мере осознавала, до какой степени переменился привычный лик мира. Оказывается, море поглотило целую оконечность этого континента. Громадный горный хребет, некогда господствовавший над бескрайними песчаными пляжами, превратился в длинную цепь островов. А плодородные равнины, лежавшие за горами, — во времена ее прежних рождений там кишмя кишели стада, как дикие, так и домашние, — эти равнины оказались либо заболочены, либо поросли дождевыми лесами. Что же до горячего внутреннего моря, некогда со всех сторон окруженного сушей, — оно теперь сочилось в океан мириадами речек, проложивших себе русло по широким лугам.