Дорога шамана - Хобб Робин - Страница 76

Но следует отметить, что наш отряд выглядел верхом значительно лучше, чем остальные дозоры первокурсников. Все мы были сыновьями-солдатами офицеров каваллы и умели держаться в седле с самого детства. Этого явно нельзя было сказать про сыновей старых аристократов. Во время коротких перерывов мы наблюдали за их занятиями, и Рори нашел правильное определение происходящему:

– Именно из-за них мы катаемся на этих прогулочных тихонях. Эти парни тут же обделаются, если их посадят на настоящих лошадей.

Буквально несколько человек из них держались в седле как положено, остальные же толком не представляли, что нужно делать. Неумехи портили все дело и мешали тем, кто имел опыт. Иными словами, лошади знали команды, а их всадники – нет. Я видел, как один парень, расставив локти в стороны, принялся размахивать поводьями, в результате его лошадь начала метаться из стороны в сторону, натыкаясь на тех, кто оказался рядом. Другой скакал, вцепившись одной рукой в луку седла, и, по нашим представлениям, должен был вот-вот свалиться.

Мы страшно веселились, правда, недолго. Наш наставник, лейтенант Вуртам, был из старых аристократов и не мог допустить, чтобы выскочки потешались над благородными господами в свое удовольствие. Мы получили взыскание, и всему дозору пришлось попотеть в конюшне. А еще он прочитал нам длинную лекцию. Как выяснилось, когда мы смеемся над представителями других подразделений, это означает, что мы оскорбляем всю каваллу и ее древний обычай заботиться обо всех своих солдатах. Однако его речь нас не слишком тронула, поскольку мы уже знали разницу между добродушным подшучиванием и брошенным в беде товарищем. Наказание стало еще одним камнем в стене, которую преподаватели и командиры Академии старательно строили между кадетами из новой и старой аристократии.

Я часто думал о Гордеце и скучал по нему, хотя знал, что за ним хорошо ухаживают в конюшне моего дяди. Я с нетерпением ждал третьего года обучения, когда закончатся теоретические занятия и мы займемся более конкретными вещами. Тогда я смогу забрать у дяди Гордеца и показать его и свое мастерство.

Но через два месяца после начала учебного года мои мечты были растоптаны и превратились в прах. В один далеко не прекрасный день полковник Стит объявил, что все владельцы лошадей, чьи животные находятся в конюшнях Академии, должны их забрать и отправить домой. Отныне обучение верховой езде будет производиться на лошадях, принадлежащих учебному заведению. В своей речи по этому поводу он привел в качестве аргумента экономию на подковах и услугах ветеринаров, а также возможность использования одного и того же животного на нескольких занятиях и особенно привлек наше внимание к тому факту, что у всех кадетов будут одинаковые лошади.

Для меня решение полковника Стита стало очередным доказательством того, что он не имеет ни малейшего представления о сущности каваллы. Своими действиями он подрывал наш моральный дух, но понять это мог только тот, кто на собственном опыте познал, что настоящий кавалерист – это наполовину его лошадь, ибо без нее он становится неопытным пехотинцем. Посадить нас на одинаковых и очень посредственных коняшек означало дать нам в руки плохое оружие или неудобную форму.

Это стало темой одного из моих писем, которые я раз в две недели отправлял Карсине. Я решил, что сия проблема достаточно невинна и не вызовет неудовольствия у ее родителей, к тому же, возможно, заинтересует ее отца, поскольку младший брат моей невесты тоже должен был поступать в Академию. Каждое слово в тех письмах, что я ей посылал, было тщательно продумано, ибо, я в этом не сомневался, сначала их читал ее отец и лишь потом отдавал ей. Я страдал, не имея возможности высказать ей все, что накопилось у меня на сердце, но отец Карсины должен был убедиться в моем упорном стремлении к цели – капитанским звездочкам, – иначе не видать мне невесты как своих ушей.

Короткие записки, которые я получал от нее в ответ, не слишком меня радовали. Она всякий раз интересовалась моим здоровьем и успехами в учебе, а иногда рассказывала о собственных достижениях – например, о том, что она освоила новый вид стежков в вышивании или присматривала за служанками на кухне, когда они консервировали ягоды. Меня не слишком занимали вышивание и тонкости заготовки продуктов на зиму, но короткие, сдержанные записки были единственным, что у меня имелось.

Я постоянно носил с собой ее подарок, аккуратно сложенный и завернутый в тонкую бумагу, чтобы сохранить аромат. Сначала я стеснялся говорить о своей любви с товарищами, поскольку опасался, что они будут надо мной потешаться, но однажды вечером случайно услышал разговор Корта и Нейтреда. Они говорили о доме, об одиночестве и своих сестрах. Корт держал в руке крошечный квадратик ткани, украшенный незабудками, а Нейтреду его возлюбленная подарила закладку, вышитую крестом в цвета Академии. Я не видел, чтобы он ею пользовался, и решил, что он, наверное, считает ее слишком ценной для таких будничных целей.

Я испытал диковинное облегчение и гордость, когда смог показать им подарок своей дамы и поведать, как я его получил. А еще я признался, что скучаю по невесте гораздо больше, чем пристало тому, кто еще не помолвлен официально. Мы поговорили о том, как осторожно мне следует себя вести, а потом Корт и Нейтред смущенно достали маленькие пачки писем. У одного они были обвязаны лавандовой лентой, у другого – пахли фиалками. Оба договорились со своими сестрами, что в официальные письма они будут вкладывать послания для своих любимых. Таким образом, Корт и Нейтред могли не только писать о том, что они чувствуют, но и получали ответы без отцовской цензуры.

Я сразу понял, что следует делать, но несколько недель колебался. Отправится ли Ярил к матери, чтобы рассказать о моей просьбе? Станет ли Карсина хуже обо мне думать, когда поймет, что я желаю скрыть свою переписку с ней от лорда Гренолтера? А самым трудным с моральной точки зрения оказался вопрос, правильно ли будет делать сестру соучастницей заговора. Я все еще не мог принять никакого решения, когда от Ярил пришло очень необычное письмо. Мои родные писали мне по очереди, чтобы я получал хотя бы одно письмо в неделю. До сих пор записки Ярил были довольно поверхностными и скучными. Послание, которое я получил на этой неделе, оказалось толще обычного. Я взвесил в руке конверт, а открыв его, почувствовал едва уловимый аромат, необычный, но очень знакомый. Это был запах гардении, и я мгновенно перенесся в свою последнюю ночь, проведенную дома, и вспомнил прогулку с Карсиной в нашем парке.

Внутри я обнаружил обычное письмо от сестры, но в нем лежало другое. На полях были старательно нарисованы бабочки и цветы, Карсина писала фиолетовыми чернилами, и почерк у нее оказался почти детским – буквы крупные и очень красивые. Орфографические ошибки в любой другой ситуации вызвали бы у меня смех, но сейчас лишь добавили очарования ее посланию, в особенности там, где она признавалась: «Каждая менута без тибя кажица мне вечностью. Когда жи я снова увижу твае литцо?» Рисунки, украшавшие эпистолу, были невероятно сложными, по всей видимости, Карсина провела над ними не один час. Я долго и внимательно их разглядывал, все больше удивляясь тому, какой великолепной художницей она оказалась. Карсина очень точно прорисовала все, даже мельчайшие детали, поэтому мне без труда удалось узнать изображенные ею цветы.

В своем письме Ярил ни словом не обмолвилась об ожидавшем меня сюрпризе, поэтому и я, немедленно сев писать ей ответ, тоже не стал упоминать о записке от Карсины. Зато я сообщил ей, что в конце семестра первокурсникам иногда дают свободный день и они могут отправиться погулять в город, где любящий брат был бы счастлив купить своей маленькой сестренке кружева или какие-нибудь безделушки. Я попросил ее подумать, что бы ей хотелось получить в подарок, поскольку был бы рад доставить ей удовольствие, ведь она всегда так добра ко мне. Понимая, что на сей раз отец Карсины наверняка не увидит моего ответного письма, я тем не менее знал, что Ярил, скорее всего, не удержится и прочитает его, прежде чем передать подруге. Поэтому у меня ушло целых два дня на то, чтобы его сочинить.