Дорога шамана - Хобб Робин - Страница 150

– Не обращать внимания? Но это… бесчестно.

– Вовсе нет, дурень. Нечестно поступил избалованный ребенок, обманувший отца, что чуть не привело к несправедливому исключению одного из самых талантливых кадетов. – Она неожиданно встала и поцеловала меня в лоб, чем поразила до глубины души. – Для одного раза вполне достаточно. Подумай о том, что я сказала, а потом поспи. И, для разнообразия, постарайся поступить разумно.

Я не успел вымолвить ни слова, а она, быстро подойдя к окну, уже задвинула шторы, отчего комната погрузилась в полумрак. Через мгновение я остался один. Мне не хотелось спать. Я обдумывал слова Эпини, словно карточный игрок, прикидывая свои шансы. Сержант Рафет все знал, но он мертв. Доктор знает, но он ни разу не упоминал об этом – скорее всего, забыл и мои признания, и просьбы. Полковник Стит, конечно, знает, так же как и Колдер. Но они почти наверняка покинут пределы Академии, как только власть перейдет к полковнику Ребину. Надо полагать, они переедут в поместье лорда Стита. К тому же оставалась надежда, что полковник был настолько занят в те дни, что не стал заносить свой приказ в официальные бумаги Академии. Быть может, в связи с разразившейся эпидемией он и вовсе забыл историю с напившимся сыном.

Впрочем, я мог и ошибаться. Нет, было бы глупо рассчитывать на удачный исход. Тем не менее мне следует попытаться сделать вид, будто ничего не произошло. В конце концов, после его того, что полковник Стит со мной сделал, мне больше нечего бояться. Я решил последовать совету Эпини и ни с кем не обсуждать приказ о моем отчислении.

Возможно, слабая надежда на то, что мне и моей семье удастся избежать позора, придала сил, но так или иначе, а я стал поправляться быстрее. Вскоре наступил день, когда я сумел самостоятельно встать с постели. Доктор разрешил мне есть нормальную пищу, и мне перестали давать опостылевшие жидкие супы. Аппетит вернулся ко мне, и, к удовольствию моей сиделки, я съедал все, что приносили, и начал постепенно набирать вес. Конечно, я понимал, что за время долгой болезни мои мышцы утратили силу и мне придется немало потрудиться, чтобы полностью восстановить форму. Пока я был к этому не готов, но уже через неделю начал гулять по саду вместе с Пуриссой, а также выезжать с Эпини на лошадях в парк. Я не стал возражать, когда она протянула мне уздечку своей смирной кобылы, а сама уселась в седло Гордеца.

В те дни дом моего дяди был далеко не самым веселым местом. Я ел у себя в спальне под тем предлогом, что все еще чувствовал себя не лучшим образом. Дядя почти не говорил о неприятностях, которые навлекла на семью Эпини. Зато сама кузина была откровенной, пожалуй, даже сверх меры. Я сожалел о своей пусть и косвенной, но все же весьма очевидной причастности к тем несчастьям, что обрушились на дом дяди, но утешал себя мыслью, что Спинк и моя кузина вступят в брак по взаимной любви. Ибо, как я подозревал, во всех других отношениях их жизнь окажется не слишком приятной.

Свадьба прошла почти до неприличия скромно, и это оставило неприятный осадок. Чтобы принять участие в церемонии, а также (как не слишком пристойно заметила Эпини) «расплатиться за невесту», в Старый Тарес смог приехать только старший брат Спинка. Я не сомневался, что его семья предложила все, чем была богата, ну а политическим влиянием они не располагали, да и вообще вряд ли интересовались подобными материями. Я стоял рядом с братом Спинка и слушал слова священника, которые навсегда соединили моего друга и Эпини. Невеста была в простом платье, отделанном белыми кружевами, но рядом с исхудавшим Спинком выглядела великолепно. Впрочем, я опасался, что у нее больше не будет поводов надевать это платье. Меня радовало еще и то, что после нашего чудесного выздоровления мы впервые встретились с моим другом. Он казался таким хрупким, будто легкий порыв ветра мог бы легко унести его на своих крыльях. Синяки под глазами, ввалившиеся щеки – Спинк выглядел ужасно, однако по всему было видно, что он необыкновенно счастлив. Как и Эпини – и потому, несмотря на все опасения, я им немного завидовал.

Мне удалось переброситься с ним буквально несколькими фразами. Он быстро уставал, и Эпини была полна решимости ухаживать за ним и не отпускать от себя. Когда у нас выдалась свободная минута, я пожелал ему счастья, а потом неожиданно добавил:

– Как странно… Некоторые вещи значили для нас так много, а теперь я понял, какие же это на самом деле пустяки. В день экзаменов я все время думал о том, смошенничали вы с Гордом или нет. Тогда это казалось важным, вопросом жизни и смерти. Ну а сегодня я на собственной шкуре знаю, что такое жизнь и смерть. А многое ли изменилось для тебя после того, как мы едва сумели избежать неминуемой гибели?

Он посмотрел мне в глаза.

– То есть с тех пор, как мы умерли и вернулись обратно? Да, мой друг. Все стало другим. И вещи, которые меня тревожили прежде, в действительности не имеют никакого значения. – Он фыркнул. – Но я тебе признаюсь. Да, я смошенничал. Однако Горд не имеет к этому никакого отношения. Я написал «6x8 = 46» у себя на запястье.

– Но шестью восемь будет сорок восемь! – воскликнул я. Спинк довольно долго смотрел на меня, разинув рот. Потом расхохотался, и к нам тут же подскочила Эпини, чтобы выяснить, чем это я так развеселил ее мужа.

Затем они начали прощаться и отбыли в свадебное путешествие, которое должно было продлиться всего два дня, после чего их вместе с лордом Кестером ожидал долгий путь на восток. Гости откланялись почти сразу же после того, как ушла молодая чета, и я тоже поднялся в свою спальню под тем предлогом, что слишком устал от волнений. Дядя не стал меня задерживать, и мне показалось, что он бы с радостью последовал моему примеру. Он выглядел несчастным и неухоженным, как и всякий муж, ставший жертвой неудовольствия супруги. Тетя надела на свадьбу серое платье такого темного оттенка, что временами оно казалось черным. Она не обменялась со мной ни единым словом, и я, молча поцеловав ее холодные пальцы, отправился в свою спальню.

Остаток вечера, пока совсем не стемнело, я просидел у окна. Наконец я принял решение и написал прямое и честное письмо Карсине. На конверте я вывел имя своей возлюбленной, поскольку не хотел ничего скрывать от ее отца. На следующий день я встал рано утром, надел тщательно выглаженную форму и вышел из дядиного дома. Первым делом я заглянул на почту, чтобы лично отправить письмо. Покончив с этим, я оседлал Гордеца и поехал в Академию. Я сразу повернул к дому полковника Стита, в глубине души надеясь, что он и его семья уже отбыли восвояси.

Однако они все еще занимали дом, предназначенный для начальника Академии, и я решил довести дело до конца, заставив Колдера признаться, что он солгал. Я вручил записку, полученную от мальчишки, открывшему мне дверь слуге. Тот выразил вежливое удивление и сказал, что прежде он должен испросить разрешения у матери молодого господина. Она приказала всячески оберегать сына от любых волнений. Колдер еще не оправился от болезни.

В результате мне пришлось подождать в вестибюле. Я оглядел дорогие картины, но так и не решился сесть в одно из роскошных кресел. Тут я с горечью вспомнил, что за все время обучения в Академии меня ни разу не сочли достойным приглашения на обед в доме начальника. Что ж, я и теперь не стану сидеть в этих креслах.

Я ожидал увидеть мать Колдера, которая пожелает выяснить, кто пришел навестить ее сына. Но слуга вернулся один и передал ее просьбу – постараться не волновать мальчика и не задерживаться надолго. Я заверил слугу, что мой визит будет коротким, и последовал за ним в залитую солнцем гостиную. Колдер уже ждал меня. Он сидел на диване, накрыв ноги одеялом. Мальчик выглядел даже хуже, чем Спинк. Его руки стали такими тонкими, что запястья и локти казались несоразмерно большими. На столике находился кувшин с водой, стакан и все, что могло понадобиться больному. На укрытых одеялом коленях Колдера стояло несколько оловянных солдатиков. Но он не играл, а лишь смотрел на них остановившимся взглядом. Слуга тихонько постучал в открытую дверь. Колдер вздрогнул, и два солдатика упали на пол.