Первый ученик - Яковлев Полиен Николаевич - Страница 49

— Пошел вон! — вышел из себя лопоухий. — Ты с кем разговариваешь, остолоп?

— Если дурак носорогу кричит, так, вы думаете, носорог молчит? — не унимался Самоха. — Носорог наклоняет рог, и дурак от него бежит без ног. Вот как бывает. Поняли?

И, не ожидая ответа, Самоха ушел в свою ступкомойку.

Лопоухий не утерпел и выбежал за ним.

— Ты уже забыл, — спросил он, — как я однажды тебя отдубасил? Еще захотелось?

Самоха взял в руки пестик от самой большой ступки и спокойно посмотрел на врага.

— Это у меня в руках носорожий рог, — засмеялся он. — Не угодно ли попробовать?

И глаза его так сверкнули, что лопоухий вдруг сбавил тон.

— Но-но, — сказал он, — положи пестик. Что за глупости?

— То-то, — засмеялся Самоха, — не надо дураку раздражать носорога.

— Идиот! — только и мог выговорить лопоухий и сейчас же ушел в аптеку.

Через некоторое время Самоху позвал Карл Францевич.

— Если ты будешь дерзить… — начал было он, но Самоха перебил его и сказал:

— Уже скоро не буду. Честное слово, завтра с утра звука от меня не услышите.

— Вот и хорошо, — обрадовался Карл Францевич. — Получи-ка жалование.

Получив восемь рублей, Самоха спрятал деньги в, карман и обратился к Карлу Францевичу с просьбой остаться ночевать в аптеке.

— Но ведь сегодня Георгий Саввич дежурный, — сказал тот, указывая на лопоухого.

— Ничего, я тоже останусь. Я хочу сегодня вечером помыть всю-всю посуду.

— Оставайся, если желаешь, — ответил ему Карл Францевич. — Это хорошо, что ты прилежный.

Вечером, когда Карл Францевич ушел, а лопоухий прикорнул в дежурке, Самоха вынес из ступкомойки свою небольшую корзиночку, поставил ее в сенях и вернулся.

— Ну, — сказал он, — прощай, милая моя аптечка, чтоб тебе ни дна ни покрышки…

Затем он подошел к пюпитру, за которым обычно принимали от посетителей рецепты, и написал на четвертушке бумаги:

Перечитав письмо, Самоха оставил его на пюпитре и, взяв бутыль с касторкой, осторожно вошел в комнату, где спал лопоухий. Его новенькие ботинки стояли тут же возле кровати.

«Прощай, мой аптечный Амосик, — сказал про себя Самоха и до краев наполнил ботинки касторкой. — Ничего, не обижайся, от касторки кожа становится только мягче», — мысленно утешил он врага.

Возвратясь в аптеку, Самоха взял шапку и пошел в сени. Там в темноте он нашел корзиночку и, тихо отворив дверь, переступил порог. На дворе уже было темно. Замкнув дверь на ключ, он бросил его в форточку и побежал к воротам.

Через полчаса конка доставила его на вокзал…

Прошло пять лет.

Стояла осень.

Дул сильный ветер и трепал во все стороны красный флаг. Его полотнище то билось о древко, то разворачивалось во всю ширь.

Наступал вечер. Над заводом пылал закат.

Тысячи рабочих с напряженным вниманием слушали молодого оратора.

— Товарищи! — звучал над толпой его свежий звонкий голос. — Товарищи, будем твердо стоять, как один!

Оратор скинул с головы шапку, и копна рыжих, как солнечный закат, волос заколыхалась под ветром. А когда он закончил свою короткую и яркую, как огонь, речь, по всей заводской площади понеслось ураганом:

— Долой царя! Долой самодержавие!

Самоха в лоснящейся рабочей куртке стоял недалеко от оратора и не спускал с него своих влюбленных глаз.

«Так вот ты какой, рыженький мой Мухомор», — думал он и уже твердо знал, что за ним он пойдет до конца.

А ветер шумел и гудел в проводах, густою сетью опутавших большой завод.

Вдруг кто-то крикнул:

— Драгуны!

И все повернулись в сторону широкой улицы.

К заводу на рысях шел эскадрон. Впереди него, сжав крепко в руках стек с серебряной ручкой, ехал молодой корнет Николай Амосов…

Самоха наклонился и, не спуская с корнета глаз, схватил с мостовой булыжник…