Первый ученик - Яковлев Полиен Николаевич - Страница 3

— Но ведь ты же учил греческий.

— Мало ли что! При царе Горохе учил. Знаешь царя Гороха?

Самохин заметил, что от отца опять пахнет водкой. Нахмурился, сказал сердито:

— А по геометрии?

— Что — по геометрии?

— По геометрии, спрашиваю, тоже не помните?

Отцу стыдно признаться, что и по геометрии он уже ничего не помнит.

— Некогда мне, — заворчал он. — Видишь — занят. Сам учи…

— Да, вам хорошо говорить «сам учи». Водки напьетесь, а потом ничего показать не можете…

— Балбес! — вспылил отец. — Когда я учился, мне никто не показывал. А если ты еще раз дерзость скажешь — я тебе уши оборву, свинья!

Надувшись, отец пошел в столовую. Там сердито сказал жене:

— Ванька-то наш отстал, а теперь бьется, как рыба об лед. По-гречески — ни в зуб.

— А ты бы поменьше пил, — тихо и осторожно сказала жена. — Лучше бы за эти деньги репетитора взял.

— «Репетитора»! — передразнил отец. — А два месяца за квартиру не плачено — это как? Ничего? А Верка без ботинок, а Ольга без чулок — это тоже тебе ничего? Эх, вы!

Он походил еще по комнате, потом исчез в прихожей и оттуда крикнул:

— К ужину меня не ждите. Я пошел…

— Опять в клуб?

— Какой там клуб. На службу. На вечерние занятия… Разве на одно жалованье проживешь?

Надел порыжевшее пальто, сбитые калоши и ушел.

А Самоха все еще сидел над книгой.

— Нет, — печально вздохнул он, — придется завтра содрать у кого-нибудь и задачу, и перевод…

На другой день Афиноген Егорович снова вызвал его и сказал сухо:

— Читайте-с и переводите-с.

Самохин стал отвечать урок, но сейчас же запутался, остановился.

— Что же это вы, сударь мой, государь мой милостивый, ничего не знаете? Нехорошо-с. Стыдно-с. С-садитесь.

— Да я болел ведь, — снова с досадой напомнил Самохин, — ну и пропустил много.

— Болел? Это мне хорошо известно. Но что поделаешь? Конечно, не знать по причине болезни весьма и весьма уважительно, но не менее уважительно и по достоинству оценить ваши знания. Сожалею, но принужден поставить вам неудовлетворительную отметку. Двоечку-с. Второй год сидите. Никаких болезней не признаю-с.

Самохин с обидой посмотрел на Афиногена Егоровича. Захотелось ему сказать что-нибудь злое, грубое. Однако сдержался. Пошел и сел на место и сунул с досадой учебник в парту. Сломал пополам переплет. Но и это не облегчило. Обида росла. Надо было сделать еще что-то такое, отчего непременно стало бы легче.

Сложил губы трубочкой, чуть дунул и…

Все ученики и Афиноген Егорович остолбенели. Остолбенел и Самохин. Он испуганно зажал рот рукой и вытаращил глаза.

— Пре-лестно… — развел руками Афиноген Егорович. — Бес-подобно… И после этого вы, Самохин, будете утверждать…

Афиноген Егорович, запнулся, покраснел и вдруг взвизгнул:

— Марш из класса! Под часы! Без обеда!

Самохин поднялся, прикусил губу и стоял, готовый заплакать.

— Что же вы ждете? Хотите, чтобы вас под руки вывели? — не унимался Швабра.

Самохин пошел. У двери на секунду остановился, растерянно осмотрел на товарищей, вздохнул и оставил класс.

В коридоре, куда он вышел, было тихо, сумрачно и пустынно. На паркетном полу вырисовывались отпечатки множества ног. Кое-где валялись клочки бумажек…

Под часы Самохин не встал. Посмотрел направо, налево и медленно поплелся к уборной. Там, в суровом раздумье, он и дождался звонка.

— Злоподобная Швабра! — с горечью говорил Самохин товарищам. — Чтоб ему на том свете древние греки бока намяли. Вот назло не буду теперь учиться.

Отсидев два часа без обеда, он явился домой.

— Где пропадал? — крикнул из другой комнаты отец.

— Спевка была…

— Садись ешь… «Спевка», — вздохнула мать. — Бледный опять ты какой. Не болит ничего?

— Ничего…

Самоха поел наскоро и пошел в свою комнату. Было обидно. Едкое зло накипало на сердце.

Сел за уроки. Пропала к ученью охота, такими противными показались книги. Отодвинул брезгливо их от себя и долго бесцельно смотрел на стол. Тихо раскрыл тетрадь, вздохнул, обмакнул перо и стал сочинять стихи. Написал:

ДЕЛА НАЧИНАЮТСЯ

Прошло два дня. Самохин остыл, успокоился. Сидел на уроке и слушал, как математик Адриан Адрианович объяснял теорему.

Забрав в кулак большую пушистую бороду, математик спросил:

— Нифонтов, поняли?

— Понял…

— Повторите.

Длинный и тонкий, в коротких брючках, Нифонтов вышел к доске. Вышел и встал, как жираф у пальмы.

— Равенство треугольников, — начал он, подумал и переступил с ноги на ногу. — Треугольников… Вот возьмем треугольник А, Б, Ц…

Начертил на доске кривую, смутился, стер, начертил снова, поводил по чертежу грязным пальцем и, уронив голову, безмолвно поник.

— Ну, что же вы? — спросил учитель и выпустил из рук бороду. Борода развернулась широким веером и заслонила всю грудь.

— Если А, то есть Б, равно… То есть, виноват… Если Б…

— Эх! — не вытерпел Самохин. — Мямлишь там, топчешься, как журавль, на месте.

Учитель к нему:

— Идите-ка сами к доске.

Самохин посмотрел на него голубыми глазами, весело выбежал из-за парты, взял у Нифонтова из рук мел и — раз-два-три — доказал теорему.

— Ну вот, видите, можете же учиться, — ласково сказал математик.

— Да… Только отстал я, пропустил много, трудно теперь…

— Догоняйте. Вы способный. Я помогу. Приходите ко мне домой.

На перемене Самохину стало вновь радостно. Сказал Корягину:

— Лаблады-хабалды! Я вас, оболтусов, всех перещеголяю.

Бросились наперегонки к баку пить воду. Самохин нацедил полную кружку. Кто-то под руку — раз, кружка — бряк, и вода — по паркету.

— Ха-ха! Хо-хо! Ги-ги! Берегись! Индийский океан! Ла-Манш! Па-де-Кале!

— Кто? — подбежал надзиратель Попочка. — Кто воду разлил? — Схватил за плечо Самохина: — Ты?

Самохину весело. Решил пошутить. Спросил:

— Какую воду?

— Из бака. Не видишь?

— Эту? — показал Самохин на лужу и пожал плечами: — Разве это вода? Что вы…

И шепотом, точно хотел сообщить великую тайну:

— Это слезы… Мы сидели и тихо плакали. Целым классом наплакали…

— Нахал! Набезобразничал да еще и кривляешься, — обиделся Попочка.

— Ничего подобного, — спокойно ответил Самохин. — Я не нахал. Я весьма симпатичный.

Он прислонился спиной к стене, опустил руки по швам и сказал весело:

— Вот я уже и в углу. Хорошо?

— Ну и стой до звонка, олух.

Попочка хотел еще что-то сказать, видимо, очень едкое, злое, но в конце коридора раздался шум, и он вихрем помчался туда. Самоха за ним.

Попочка оглянулся, остановился.

Самохин посмотрел на его нафабренный чубчик и острый носик в больших очках и сказал совершенно спокойно: