Первый ученик - Яковлев Полиен Николаевич - Страница 29

— За что? — бурно зашевелился класс. — Неправильно! Несправедливо! Придирка! Мы директору жаловаться будем.

— Самохин, вон из класса! — приказал Швабра. — Марш! Самохин вскочил, побледнел.

— Марш! — повторил Швабра и широко распахнул дверь. — Вон отсюда, негодяй! Слышишь?

— Слышу, да не пойду. Не орите. Какой я вам негодяй?

— Что?!

Швабра выпрямился во весь рост. На висках у него надулись жилы.

— Брось, не надо, — шепнул Корягин и осторожно потянул Самохина за рукав. — Молчи, не говори ничего. Сядь.

Самохин нервно отдернул руку.

— Остынь, — умолял Коряга.

Но Самохин не мог успокоиться. Накопившаяся обида хлынула через край. К горлу подступил ком, душила злоба. Негодовал. В глазах потемнело.

Все с ужасом уставились на него.

— Не пойду, — еще раз упрямо сказал Самохин. — Лопну, а не пойду.

— Нет, пойдете! — побледнел Швабра. — Нет, пойдете!

— «Нет, не пойдете»! — не помня себя, передразнил Самохин.

— Последний раз предупреждаю, — сделал шаг Швабра, и у него дрогнули губы: — Вон отсюда!

Самохин — ни с места. Не спуская глаз с приближающегося Швабры, он стал шарить руками по парте, отыскивая тяжелую книгу. Корягин заметил, быстро убрал ее и стал умолять:

— Самоха, оставь, не надо… Слышишь? Ну, я прошу, прошу тебя…

— Да иди ты к лешему! — крикнул Самохин. — Не дергай меня за блузу!

Швабра еще шаг вперед…

Класс, как на раскаленной жаровне. Еще миг и…

Но Самоха не выдержал. У него хлынули слезы.

— Тюремщик, а не учитель! — зарыдал он, опустившись на парту. — Всю душу вымотал.

— Амосов, — холодно сказал Швабра, — сейчас же позови Акима. Пусть он выведет эту гадину.

Амосов испугался:

— Афиноген Егорович, не надо…

Однако не посмел ослушаться и вышел из класса.

И стало вдруг тихо-тихо.

Но вскоре где-то родился звук. Это на цыпочках обратно спешил Амосов. За ним — тяжелые солдатские шаги Акима.

Все ближе и ближе…

У многих перехватило дыхание. Горящими глазами сверлили дверь.

— Кррах! — неожиданно хрустнуло что-то. Все вздрогнули-оглянулись.

— Что такое?

Ничего… Это Корягин, нервничая, переломил пополам карандаш.

Один Мухомор, казалось, сидел спокойно. Он сдвинул брови, туго сжал кулаки и ждал…

Вошел Аким. За ним бледный Амосов…

— Выведи! — коротко приказал Швабра.

Аким к Самохину.

— Не смей! — рванулся Мухомор и загородил дорогу. — Не смей, Аким!

— Это что еще? — закричал Швабра. — Токарев, сесть!

— Нет! Не позволю! — не помня себя закричал Мухомор. — Не позволю! Нет! Что же вы смотрите? — обратился он к классу.

— А! — крикнул кто-то, и вмиг человек десять столпились в проходе.

Аким опешил.

Сзади взвизгнули дико:

— Бей!!!

Была бы свалка, но Швабра струсил и подбежал к Акиму. Сжав ему локоть, он быстро сказал:

— Оставь! Уйди!

Все облегченно вздохнули… Вздохнул и Аким.

— Ишь, — поскреб он небритую щеку, — развезло вас, башибузуков. — И к Мухомору: — Кипяток какой… Сморкач. Голова твоя медная.

Он улыбнулся даже, но вдруг вспомнил: «Нельзя, нужна строгость». Нахохлился, повернулся и пошел, бурча что-то себе под нос.

А Амосов все еще стоял, раскрыв рот, и жалобно смотрел на Швабру.

— Ну, довольно, — сказал тот, — потом разберемся… До чего доводите себя… Разве можно так? Это что же? Это… Это же… Ай-ай-ай. Почти что бунт.

— Да, почти что, — угрюмо подтвердил Корягин, отдуваясь и застегивая на себе пояс с увесистой бляхой.

Швабра промолчал. Желая рассеять тяжелое впечатление, он сказал с кривой улыбочкой:

— Закройте дверь, бунтари…

Нервничая, вынул часы, посмотрел на стрелки и с треском захлопнул крышку.

До звонка — семь минут. Чтобы как-нибудь заполнить время, решил вызвать Буха.

Бух вышел и стал монотонно читать.

А Самохин опустил голову и думал: «Теперь конец… Теперь могила».

ИХ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО ПРИБЫЛИ

С утра жизнь потекла обычным порядком: звонок, молитва, уроки. Но не успела закончиться вторая перемена, как в класс вбежал перепуганный Попочка и сообщил:

— В город прибыл его превосходительство господин попечитель учебного округа. Будет в гимназии, будет в классах, будет сам спрашивать учеников и…

Не договорил, бросился в следующий класс.

— Тсс!.. Прибыл его превосходительство… Будет сам спрашивать. Подтяните пояса. Одерните куртки. Уберите с пола бумажки.

И Попочка уже в шестом.

— Прибыл его превосходительство… Эй, вы, там, у окна, почему явились нестрижеными? Немедленно к парикмахеру! Василевский, где твоя пуговица? Пришить!

— Чем же я пришью?

— Чем хочешь. Хоть пальцем.

Через минуту голос Попочки несся уже из последнего, восьмого, класса.

— Господа, вы же взрослые, а черт знает, на кого похожи. Что это за прически? Убрать вихры! Трубников, что за маскарад? Почему рукава до локтя?

— Вырос, — солидно ответил Трубников. — Еще в пятом классе сшили. А в чем дело?

— А в том дело, что не смейте попечителю в таком виде показываться. И штаны у вас, смотрите, с бахромой.

— Хорошо, — угрюмо ответил Трубчиков, — я их сниму. Я буду сидеть в кальсонах.

— Глупо.

— Вот тебе и на. «Глупо»… И в штанах глупо, и без штанов глупо. Купите мне новые брюки.

— Я не обязан.

— Ну, пусть попечитель купит…

— Хорошо. Я доложу попечителю. Он вам купит… Он вам так купит, что вы на всю жизнь забудете, как острить.

А Аким уже облачился в новый казенный сюртук: в два ряда медные пуговицы, на рукаве у локтя широким углом серебряный позумент, на груди бронзовая медаль.

Он поспешно тер мелом дверную ручку и бурчал на шмыгающих гимназистов:

— Ишь, разбегались… Вот приедет — даст вам дерку… Покажет, как курить по закоулкам, как в партах голубей водить, башибузуки…

— А вы, — набросился он на восьмиклассника Минаева, — чего туда-сюда ходите? Коридор не бульвар, нечего тут разгуливать.

Минаев остановился возле Акима и, ткнув пальцем в медаль, спросил:

— Это за что же тебе?

— Молодой еще знать, — сурово ответил Аким. — Дали — значит, за дело. Зря бы не дали.

— Бронзовая или медная?

— Ну-ну, проходи-проходи, не топчи мне тут пол ножищами, — заворчал Аким и снова принялся чистить ручку.

Минаев не унимался:

— Не сердись, покажи, что на медали написано.

Аким гордо:

— На, читай.

Минаев прочитал: «Не нам, не нам, а имени твоему».

— Это что же значит? — удивленно спросил он. — Загадка какая-то.

Аким обиделся.

— Сам ты — загадка, — сказал он. — «Не нам» — значит не нам, а «имени твоему» — значит божьему. Понял? А еще в восьмом классе учишься. Тригонометрия. Косинус-мосинус… Азиат ты, латынец. Люди норовят в церковь, а тебя черт по бульварам носит.

Минаев улыбнулся.

— Не бурчи, — сказал он. — За войну тебе дали медаль-то?

— А за что же? Не за танцы. А зубы скалить нечего. Я тридцать лет царю служил, а ты…

— А я не буду царю служить.

— Как?

Аким уронил тряпку и долго смотрел на Минаева. Наконец сказал с обидой:

— Усы пробиваются, а ума, как у директорской козы. Как же ты не будешь царю служить, глобус ты этакий? Да тебя, знаешь, за такие слова куда упекут? А кому же ты служить будешь? Революционерам? Энтим, что по заводам бунтуются? Эх, — вздохнул он, — учили тебя, дурака, восемь лет учили… Выучили на свою голову. Батюшка вот не слышит, он бы тебе…

— Что?

— Он бы тебе прописал проповедь на мягком месте. Какой, подумаешь, революционер нашелся… По городскому саду туда-сюда кавалером, а по два раза в неделю без обеда сидишь. Тьфу!

Аким окончательно разобиделся, поднял тряпку и снова набросился на дверную ручку.

В класс забежал на минутку Швабра. Он сам прикрыл за собой дверь и молча уставился на учеников. Дождавшись абсолютной тишины, сказал чуть дрогнувшим голосом: