Первый ученик - Яковлев Полиен Николаевич - Страница 26

— Вы ничего не видите, Адриан Адрианович, а я вижу, — сказал Самоха. — Это же прямо нахальство. Это…

И, недолго думая, он направился к кафедре. Не обращая внимания на учителя, вытащил из-под Мухоморовой тетради тетрадь Амосова и положил ее сверху.

— Не смей! — крикнул Амосов.

— Жулик! — громко ответил Самохин. — Жила! Шаромыжник!

— Да в чем дело? — вскочил Адриан Адрианович. — Что за безобразие? Что это за хождение по классу? Самохин, я кому говорю?

— Мне. А все-таки я жульничать не позволю. Мухомор первым сдал работу, а Амоська ее второй подложил. Что за свинство?

— Дело не в том, кто первый сдал свою тетрадь, а дело в том, кто правильно решил задачу, — сказал математик. — Не волнуйтесь, пожалуйста.

— Я правильно решил, — вскочил Амосов, — правильно.

Адриан Адрианович развернул его тетрадь, посмотрел, покачал головой.

— Что? — испугался Амосов. Голос его дрожал: — Что?

— Неправильно, — сказал математик. — Никуда не годится. Вы не умеете думать, вы только зубрить умеете.

Амосов не мог вымолвить слова. Наконец произнес тихо:

— Как же это так?…

— А очень просто. Я не ставлю хороших отметок за ласковые глаза и за… — Адриан Адрианович хотел добавить: «И за то, что ваш папенька прокурор», но сдержал себя и только сердито отвернулся от Амосова.

— А у Мухомора правильно? — осторожно спросил Самохин. Он очень боялся, чтобы и у Мухомора не было ошибок. Однако у Мухомора все оказалось в порядке. Это окончательно убило Амосова. На его глазах появились слезы.

Мухомор не выдержал, сказал брезгливо:

— Чего ревешь? Если получу пятерку, могу тебе ее подарить! Нюня!

— Я тебе подарю! Я тебе подарю! Честное слово, бить буду, — крикнул Самохин.

— Замолчите! — вышел из себя математик. — Вы другим мешаете.

— На каторгу пойду! В Сахалин поеду! Живьем с меня кожу сдерите, а Амосову я этакие штучки не позволю, — не унимался Самохин. — Что это, в самом деле? Почему другим ничего нельзя, а ему все можно? Вот мы к вам, Адриан Адрианович, все хорошо относимся, вы нас не мучаете, как Афиноген Егорович и другие, мы вас даже, можно сказать, любим, а почему вы Амосову как следует нос не натянете?

— Верно, — поддакнул Коряга.

И другие поддержали жаркую речь Самохина.

Адриан Адрианович слушал внимательно.

— Да… — сказал он. — Горячий вы человек, Самохин… Да…

Адриан Адрианович сел за кафедру и стал молча принимать тетради. Он тут же просматривал их и ставил отметки. Мухомору вывел пять, Амосову двойку.

Самоха возликовал. Мигом вырвал клочок из тетради и вторично послал закадычным друзьям записки.

Написал:

А после звонка Адриан Адрианович еще раз сказал Амосову:

— Ваше поведение… Впрочем, это в порядке вещей…

И к Самохину:

— А вы, Самохин, лодырь. Учиться надо, а не в бирюльки играть. Сколько я с вами возился, а толку нет. Способный вы человек, а… — Он не договорил. Он вспомнил свой разговор с Аполлоном Августовичем и подумал: «Сколько молодых талантов загубила наша казенная гимназия!»

И, злой на всех и на себя, вышел из класса.

НА ГОРБАТОЙ УЛИЧКЕ

Воскресенье.

Отстояв обедню, гимназисты высыпали на улицу.

День был ясный. Редкие облачка осторожно обходили солнце, точно боясь обжечься, а оно задорно брызгало чудесным светом, вспыхивая на медных бляхах и гербах гимназистов.

Никому не хотелось домой. Кто побрел в городской сад, где уже кудрявилась зелень, кто к реке посмотреть ялики, пароходы, кто остался прогуливаться по главной улице.

Самохин шел один. От свечного нагара, от ладана чуть-чуть болела голова, в ушах назойливо звучали приторные напевы.

Распахнув шинель, радуясь чистому воздуху, Самохин ускорил шаги. Хотелось скорее свернуть в тихую уличку, забыть блеск икон и свечей и идти, идти, не оглядываясь.

Обогнув сквер, больницу, полицейский участок, он вышел на широкую и немощеную площадь.

Остановился.

За большим облупившимся домом подымался высокий корпус табачной фабрики. У ворот толпились мальчишки. Один из них, в ситцевой рубахе и непомерно больших сапогах, крикнул Самохину:

— Эй, гимназия! Иди сюда. Иди, по морде смажу и по спине приглажу.

В другое время Самохин охотно принял бы вызов, а сейчас как-то и желания не было драться.

— Самого тебя смажу, — как бы по обязанности ответил он и пошел своей дорогой.

— Струсил? — насмешливо крикнули ему мальчишки.

Вспыхнуло сердце. На секунду остановился, захотелось вернуться и дать под ложечку, но… передумал.

— А ну их! — махнул Самоха рукой и ускорил шаги.

Миновав фабрику, вышел он на железнодорожное полотно, пропустил мимо себя длинный и скучный товарный поезд и вдруг вспомнил, что по ту сторону, за железнодорожными мастерскими, в конце горбатой и немощеной улицы, живет Мухомор Володька.

Обрадовался:

— Пойду к нему.

Минут через десять стоял уже у знакомой калитки.

— Володька! Дома ты?

— Дома, — выскочил Мухомор. — А я у обедни не был.

— И хорошо, — ответил Самохин. — Ну ее. Тоска… Стоишь, стоишь, аж спина болит. Только смотри, чтобы Попочка не заметил. Заметит — запишет, а потом директору доложит. Сегодня Попка все время глазами зыркал, а я, как выходили из церкви, взял и как будто нечаянно ему на ногу — раз! Он как взвизгнет! Честное слово. У него, знаешь, мозоль на-левой, а на правой нету. Я всегда и норовлю ему на левую стать… А что будем делать сейчас с тобой? Давай придумаем что-нибудь. Скучно, понимаешь. Шел я, шел, да и думаю: дай к тебе загляну. Давно я у тебя не был.

— Пойдем в комнату. Наши завтракают.

— Нет, я посижу… Ты иди, ешь.

— Да идем вместе. Чего ты стесняешься? — удивился Володька. — Вот чудак.

Самоха уперся. Тогда Володька кликнул на помощь мать.

— Иди-иди, — просто сказала та. — Что ты, к князьям в гости пришел, Что ли?

«В самом деле, — подумал Самохин, — чего я ломаюсь?»

Пошли в комнату. Самохин снял шинель, повесил на гвоздь, тут же пристроил давно превратившуюся в блин фуражку и сел с Володькой за стол. Сидел и уплетал за обе щеки и украдкой посматривал по сторонам. Нравилось ему у Мухомора в доме. Отец, не молодой уже, с проседью, глядел на Самоху поверх старых очков. Мать — ласковая. В углу — маленький шкаф с книжками. Просто все так.

— Это папашины книги, — сказал Мухомор, — а это мои, — ткнул пальцем в книжную полку. — А вот гляди. Видишь? Это паровоз. Мне его папаша сделал. Если спиртовкой разжечь — он как шальной бегает.

Самохин вздохнул.

«Совсем не так, как у нас дома, — с горечью подумал он, — Тут дружно, а у нас…»

— Тебя как, Иваном, что ли, зовут-то? — спросил отец.

— Да. Самохин Иван.

— Учишься хорошо?

Володька выручил, сказал горячо:

— Он, папаша, у нас способный, особенно по математике, только…

Володька запнулся. Вдруг нашелся, сказал:

— Он рисует, стихи пишет, но… заел его Швабра… Честное слово, заел… Самоха, прочитай свое стихотворение!

— Да ну тебя, — нахмурился тот. — Не надо.

— Читай-читай, не ломайся, — сказал отец. — А ну-ка, закручивай. Ты свое прочитай, а я свое. Я, брат, тоже во какой поэт. Только мои стихи устные, нигде не писанные.

— Почему же не писанные? — спросил Самохин.

— А потому… Напишешь, а тебя — хоп! — и в кутузку. Во, брат, как. Ну, читай свое, а потом я свое. Да не ломайся… Что ты, барышня, что ли?

— Читай, Самоха, — подбодрил Володька. — Отец любит стихи.

Самоха встал, повздыхал, потом отважился и начал: