Первый ученик - Яковлев Полиен Николаевич - Страница 23

— Погоди, что ты, отрок несчастный, мелешь? Никуда Саул не пятился. Что ты несешь несусветину?

— Как же, батюшка?

— Сядь! Я тебя больше и спрашивать не хочу.

— Да нет, батюшка, я до конца расскажу. Вот и позвал Саул пастуха. Пришел это пастух, по имени Давид, да как заиграет на музыке. А Саул — в слезы. Брось, говорит, не могу я твои аккорды слушать.

Давид взял и бросил. Только бросил, а Саул опять говорит: «Поиграй немножко». Давид опять заиграл. Только заиграл, а Саул снова: «Ну тебя с твоей музыкой. Замолчи. Нету возможности».

Так было долго, пока Саул не помер. А царем стал Давид. Вот стал Давид царем и царствует. Царствовал он, царствовал…

— Ну?

— А потом… Я дальше не учил, батюшка. Да, вспомнил! Еще Давид убил этого… Как его… Такого сильного… Давид был маленький, а тот — во! Во какой!

Лобанов поднялся на цыпочки и задрал руку кверху:

— Во какой был. До потолка! Хотел он Давиду голову мечом отсечь, а Давид как трахнул его камешком, и прямо в висок. И убил. С тех пор Давида и прозвали — царь-псалмопевец. И еще он был пророк. Всем ворожил.

— Не ворожил, а пророчил, — поправил отец Афанасий. — А вообще, Лобанов, ты был дурак и есть дурак. Ну кто же по Ветхому завету отвечает: «Камешком трахнул?…» Никакого в тебе боголепия нет. В церковь не ходишь.

— Хожу. Я даже на клиросе пою.

— Ну, значит, во время богослужения о мирских соблазнах думаешь, в грехах погрязываешь. Сядь-ка, выучи снова, да не мудрствуй. Вызубри по книжке. Коль своего разума нет, так хоть чужим живи, чужие слова долби. И вообще не надо никогда на себя полагаться. Умней других не станешь. Есть учебник и учи. И по закону божьему долби, и по всем предметам долби, да не как-нибудь, а добросовестно. Бери пример с Амосова. Оттого он и первый ученик.

Лобанов вздохнул и пошел на место.

Обычно минут за пятнадцать до звонка отец Афанасий переставал спрашивать урок и заводил с гимназистами «душеспасительные» беседы. Это ему полагалось как духовному воспитателю, пастырю.

Зная, что беседа эта вот-вот начнется, Самоха переглянулся с товарищами и поднял руку.

— Батюшка, позвольте спросить?

— Говори.

— Вот вы Амосова хвалите, а мы все так думаем, что Токарев, Мухомор наш, куда лучше Амосова. Токарев башкой ворочает, а Амосов языком. Спросите Токарева, он вам все расскажет, а Амосов как одно слово забыл, так и все у него вверх тормашками. Вот вы спросите Токарева про охотников за черепахами или про сыщика какого-нибудь. Кстати, батюшка, а правда, что сыщик Пинкертон мог все что угодно найти? Вот у одной графини пропала жемчужная брошка. Подъехала ночью черная карета, а оттуда выходит человек в темной маске…

— Самохин!

— Ей-богу, в маске, батюшка. А в руках — револьвер, десятизарядный. Кольт.

— Самохин, замолчи. Сядь!

— Только он сделал шаг, как — бах!..

— Да остановись ты, окаянный!

Отец Афанасий слез с кафедры.

— Заткни ты уста свои.

— А что, разве не интересно, батюшка?

— Ничего интересного. И кто это вам позволяет такую дичь читать? Что у вас, книжек нет хороших? Взяли бы да прочитали про жизнь первых христиан, про святых отцов нашей церкви. И интересно, и поучительно. Или про великие открытия, как, например, про открытие Америки, про то, как дикарей в христианство обращали.

— Про дикарей? Это да, — подтвердил Самохин. — Интересно, как они разным там белокожим скальпы снимали. Одному священнику тоже сняли… Был такой у них, батюшка, вождь — Орлиный Коготь. Уж этот никому спуску не давал. Чик! — и есть скальпчик. Чик! — и есть другой. А томагавком как гакнет!

— Вот гакнуть тебя, дурака, из класса. Что ж тут хорошего, если священнику скальп сняли?

— А что ж тут хорошего, — вдруг сказал Мухомор, — что индейцев с их же родной земли выбивали? По какому праву?

У батюшки даже нижняя челюсть отвисла. Он долго и пристально смотрел на Мухомора и наконец спросил:

— Это кто тебя научил?

— Никто. Сам.

— То-то, вижу, что сам. Дикий народ в христианство обращали, а ты говоришь… Олух ты царя небесного.

— Ну вот, — сказал Самохин. — Как что не по-вашему, так непременно и олух. А по-моему, вот Амосов олух. Вы поглядите на него. Сидит уши развесил.

— Нет, не развесил, — вскочил Амосов. — Нет, не развесил! — И глаза его сверкнули гневом: И я Майн Рида читал… Так индейцам и надо, раз они не хотели нашему богу молиться, по-нашему молитвы читать.

— Как это — по-нашему? — ввязался в спор Корягин. — Что же, по-твоему, индейцы должны «Преблагий господи» наизусть знать?

— Должны, — упрямо сказал Амосов.

А Самохин сейчас же перевел это на свой язык.

— По-индейски это будет вот как, батюшка: «Идопсог йигал-берп».

— Что? — удивился отец Афанасий.

— «Идопсог йигалберп», а наоборот — «Преблагий господи». Уж я-то по-индейски, поверьте, знаю.

— Ну, вот что, — окончательно вышел из себя отец Афанасий. — Иди-ка ты из класса, образина!

— Го-го-го-гооо! Хы-а! Хо-хо! Ох! Ой, не могу! — заорали, загоготали на все лады гимназисты, и неудержимый их смех смешался с заливающимся в коридоре звонком.

Отец Афанасий, видя, что все равно разошедшихся сорванцов ему не перекричать, укоризненно покачал головой, взял с кафедры журнал и медленно поплыл из класса.

ПЕРВОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

На перемене надзиратель Попочка бегал по коридору и кричал:

— Где Токарев Владимир? Позвать Токарева Владимира!

— Мухомор, тебя Попка спрашивает, — сообщил Медведев. — Рыщет по всей гимназии.

— Меня? — удивился Мухомор.

Подойдя к Попочке, он сказал:

— Вот я.

— К директору!

— За что?

— А там узнаешь.

Ребята окружили Мухомора. Знали — к директору зря не вызовут. Либо жди чего-нибудь приятного, либо грянет над тобой гроза. Однако приятное случалось очень редко. В прошлом году, например, директор вызвал к себе восьмиклассника Веретенникова, папаша которого владел в городе двумя магазинами, баней, гостиницей, и назначил распорядителем гимназического бала. В честь такого торжества Веретенникову сшили новый темно-синий мундир на шелковой белой подкладке. На балу Веретенников задирал нос и назло товарищам, все время танцевал с Лилей Хариной — гимназисткой шестого класса. Лиля носилась бабочкой, сияла, надменно посматривала на подруг. Кружась в вальсе, она подарила Веретенникову розочку. Тот сейчас же приколол ее к своей груди. Но в вихре нового танца розочка откололась и бесшумно упала на пол.

Вяхирев Серафим, верзила из того же восьмого класса, воровато схватил цветок, смял и сунул себе в карман. Веретенников увидел и грозно потребовал немедленно возвратить розу. Вяхирев не отдал. Тогда они пошли в раздевалку за вешалки и там подрались.

Дрались молча и долго.

Напрасно Лиля ждала своего кавалера. Кавалер уныло сидел на полу посреди раздевалки и мрачно рассматривал в зеркальце исцарапанный до крови нос. Предстать с таким носом перед Лилей было выше сил Веретенникова. Он встал, медленно надел шинель, злобно сунул ноги в калоши и поплелся домой, поклявшись отомстить обидчику. А на другой день и ему и Вяхиреву директор делал строгое внушение. Вот это и все, что было «приятного» за последний год. Во всех остальных случаях директор вызывал прямо для нахлобучки. Вот почему, узнав, что Мухомора требуют к его превосходительству, ребята спешили пожать ему руку, подбодряли и желали всяких благополучии. А Самоха сказал:

— Иди, Володька, авось как-нибудь жив останешься. Я и то живой вырвался. Помнишь? Мы еще тогда с тобой в первый раз встретились. Только совет тебе: меньше говори, больше молчи и немного дурачком прикидывайся. Это помогает. Иди, не робей.

— Да я и не робею, — сказал Мухомор, почесывая свой золотистый затылок. — Только понять не могу: за что? Может, наябедничал кто? Может, Амосов или Швабра?

Оправив пояс, куртку, отряхнув с себя мел, Мухомор откашлялся и пошел. Дверь в директорский кабинет открыл ему сам Попочка.