Первый ученик - Яковлев Полиен Николаевич - Страница 14

— Да я только что с ним виделся.

— Ну, значит, мало виделся. Ты бы еще повидался.

— Не хотите, чтобы я с вами сидел, так и скажите, а дурака нечего валять, — обиделся Бух. — Нужны вы мне, как собаке пятая нога.

— Вот-вот… А ты нам нужен, как второй хвост сороке. Шел и иди себе.

— Идиоты! — выругался Бух и ушел.

— Перебил только разговор, — сказал Самохин. — О чем это мы говорили? Да, вспомнил: кто будет первым и кто последним учеником. Вот вы думаете, что я взаправду дурнее вас всех. А почему я не учусь? Не могу? Не умею? С досады я. Как после болезни Швабра меня загонял, забыли? Думаете, мне это легко было? Да вы знаете, сколько я с тех пор печальных стихов написал? Хотите покажу? Показать?

— Покажи, — попросили товарищи.

— Только вам, как друзьям. Никому не рассказывайте, а то… смеяться будут некоторые…

Вздохнув, Самохин вытащил из кармана записную книжку, развернул ее и прочитал тихо:

Корягин, Медведев и Мухомор широко раскрыли глаза, уставились на Самохина и не знали, что сказать.

— Печально? — спросил Самохин.

— М-да… — растерянно ответил Мухомор. Он сам не знал — печально это или не печально. Как будто печально, а вместе с тем ему было почему-то смешно немного. Но он не хотел обидеть друга и спрятал улыбку.

— А вот еще, — вздохнул Самохин, посмотрел на потолок и начал:

— Нравится? — спросил Самохин.

— Нравится, — сказал Мухомор. — Это лучше, чем про синички. Тут буря, матросы… А там что? Плаксивый кисель какой-то. На кой шут ты про птичек пишешь? Девчонка ты, что ли?

Самоха сконфузился;

— Да это я так… Я те стихи порву. Хотите, еще прочитаю? Только вы никому не говорите, что я стихи…

— Не скажем, не беспокойся. Только вот что: ты объясни нам, почему в море плыло два весла? — спросил Корягин.

— А сколько же тебе надо?

— Да мне ничего не надо. Я так. Непонятно это.

— Чего ж тут непонятного? Шхуна погибла, а весла поплыли.

— Так… — удивленно сказал Мухомор. — Печальный ты человек, Самоха. И это все с тобой Швабра сделал?

— А то кто же? Из-за Швабры я и не учусь, а тут еще отец… У нас дома такое делается… Мать только и знает, что плачет. Поплачет — кричать начинает, покричит — опять в слезы. Надоело мне все это. А вчера отец с пьяных глаз горшок с геранью с окна столкнул. Горшок вдребезги, а отец ко мне: «Не учишься, баклуши бьешь. Я за тебя деньги плачу». Насилу я вырвался.

Жалко стало товарищам Самоху. Чтобы переменить разговор, Алешка Медведев сказал:

— Так кто же у нас будет первым учеником — Мухомор или Амосов?

— Давайте, — сказал Самохин, — против Амосова заговор устроим. Добьемся, чтобы Мухомор был первым.

Мухомор встал.

— А зачем это надо? — строго спросил он. — Охота связываться!

— Да ты пойми, — горячился Самохин, — разве это справедливо? Да я, если б только мог, я б теперь из кожи вылез, чтобы паршивого Амоську с первенства сбить. Швабра уронит платочек, а Амоська уже тут как тут. «Извольте ваш платочек. Вы обронили платочек…». Ну, поднял и подай, а чего же на задних лапках прыгать? Противная морда! Слушай, Мухоморчик, ну сделай нам удовольствие, утри ты Амоське нос. Иначе, знаешь, я его, честное слово, побью или… Или его мамаше ротонду грязью обляпаю. Ну, будь другом, сделайся первым учеником.

— Да, сделайся… Легко сказать — сделайся, — сердито сказал Мухомор. — Я и без того лучше Амосова все знаю, а вот…

— Не унывай, мы поможем, — не мог успокоиться Самохин. — Мы поддержим.

— Ладно, — согласился Мухомор, — постараюсь.

На том и решили.

Встретив в коридоре Амосова, Самохин послал ему воздушный поцелуй и сказал:

— Привет от старых штиблет.

А потом подошел ближе и серьезно:

— Эх, Коля, Коля… А ведь я видел, как ты сдирал на письменной. А вот не пожаловался же на тебя. Свинья ты недожаренная.

— Когда? Когда? — заюлил Коля. — Никогда я не сдирал. Приснилось тебе.

— Не мне, а твоей бабушке приснилось, — обозлился Самохин. — И чего врешь? Что я тебя выдам, что ли? Эх… Впрочем, что ж… Ходи, Коля, гуляй, Коля… Животное ты, Коля. Кишка ты маринованная, Коля… И зачем только твоя мама такую устрицу на свет родила?…

КУХАРКИН СЫН

Утром по гимназии разнеслась молва: Лихов арестован! (Тот самый Лихов, о котором директор говорил отцу Мухомора: «Учится у нас сын кухарки, и, представьте, ведёт себя довольно прилично»).

Все — от приготовишек до восьмиклассников — только и говорили об этом происшествии. Утром Лихов надел шинель, ранец, вышел за калитку и вместо гимназии попал в полицию.

За что арестовали — никто не знал. Директор ходил туча тучей…

Ко второй перемене выяснилось, что Лихов имел связь с теми, кого судил Колин папа. А присудили тех троих к высылке на дальний холодный Север.

На большой перемене Мухомор вызвал Самоху в раздевалку и там сообщил:

— Сегодня ночью еще арестовали несколько рабочих. Вот и Лихова, должно быть, по тому же делу.

И совсем тихо-тихо, на ухо:

— У нас тоже был обыск. У отца все перерыли.

— Да ну? — испугался Самоха. — Не может быть!

— Тсс! Ты не шуми. Я тебе правду говорю, только ты никому ни звука. Все перерыли, но ничего не нашли. Так и ушли ни с чем. Мать испугалась, а отец — ничего, сидел и улыбался только.

— А за что это аресты? В чем дело? Ты знаешь?

— Знаю… Рабочие хотят, чтобы не было царя. Есть такие революционеры. Вот они и стараются, чтобы все рабочие были заодно. Эти революционеры — они… они же и есть рабочие… Только ты, Самоха, язык держи за зубами.

— Так, — задумался Самохин. — Значит, они вроде, как мы, против Швабры. А по-моему, все-таки лучше царь, чем Швабра. Царь мне ничего не сделал, а Швабра поедом ест.

— Ты не понимаешь, — обиженно сказал Мухомор. — Сравнил тоже… Ты и рабочие… Царь и Швабра…

А сам подумал: «Вот досада! Не умею объяснить как следует». Вдруг обрадовался: сообразил. Сказал:

— Не будет царя — и Швабры не будет. Свобода будет в гимназии. Придираться не будут, любимчиков не будет. Лафа будет. Зря наказывать не будут. В карцер дверь кирпичами заложат — и крышка.

Самоха рот разинул. Подумал и сказал недоверчиво:

— Ну, это ты чересчур. Что же, у нас и Попочки не будет? И без обеда оставлять не будут? Чепуха. А Лихов что делал? Он тоже против царя? Против карцера?

— Конечно.

— Влетит ему теперь, да? Из гимназии тю-тю… А хороший он был. Я у него папиросы брал. И всегда он такой серьезный. Раз я стою в уборной, и Лихов стоит. И этот, как его… Веретенников, у которого отец гостиницу держит. Вот Веретенников и говорит Лихову: «В России революцию нельзя делать: в деревне — мужичье, а рабочие — пьяницы. Им дай власть — они перепьются и всех перережут. Будет один грабеж, и больше ничего».