Волчья хватка - Алексеев Сергей Трофимович - Страница 54

Люди сидели и лежали возле костра и ничего далее, чем он освещал, не видели, поэтому он смело подошел к границе света и лег. Было совсем тихо, если не считать треска дров, далеких сигнальных воплей машины и заунывного крика дергача на другой стороне, так что негромкие голоса доносились отчетливо, и если раньше волчонок слышал в человеческой речи только яркие интонации, то сейчас начал различать отдельные слова и оттенки чувств.

Над сидящими у огня по-прежнему довлел страх. Все – мужчины и женщины, собравшись в плотную стаю, жались к костру, хотя многие страдали от жара, дыма и острого, болезненного неприятия друг друга. Так бывает, когда звери бегут от пожара, когда, забывшись от ужаса, сбиваются в одну лавину лисы и зайцы, волки и козы. Только в мире людей все было наоборот: они тянулись к огню, тщательно прятали искреннее и естественное чувство страха и подчеркивали взаимообразную неприязнь. Не окажись рядом очистительного пламени, в котором сгорали всякие излучаемые энергии, над этой стаей стоял бы бурый столб ненависти. Люди тут были каждый сам по себе, но все совершенно беззащитны перед непривычно глухим местом, темной, беззвездной ночью, перед открытым, незнакомым пространством, чужой средой обитания, которая воспринималась ими сейчас так же, как воспринимают ее травоядные, оказавшись на территории хищника.

Вслушиваясь в завораживающую речь, волчонок одновременно всматривался в каждого из стаи и начинал отличать одного человека от другого, видеть их цельность и понимать, что руки – это не отдельные существа, живущие самостоятельно. Наверное, он бы познал многое из жизни людей в ту ночь, однако это пристальное наблюдение за их поведением было внезапно прервано далеким одиночным выстрелом. И тотчас все вскочили, завертели головами, а там, откуда прилетел звучный хлопок, застучало часто и гулко, словно на волчьей облаве. В мгновение ока мужчины бросились к машинам, достали оружие и заспешили к воде, на катер; женщины не захотели оставаться у костра и скрылись в гостинице. Не прошло и минуты, как волчонок остался на берегу один, сделав еще одно, парадоксальное с точки зрения зверя, открытие...

Как только началась стрельба, у людей пропал страх.

Всадник взлетел на холм, ничуть не замедлив аллюра, помчался прямо в дубраву и еще миг – был бы выбит из седла низкими толстыми сучьями, однако невероятным образом спешился на полном скаку, точнее, оставил коня, как пилот подбитую машину, и мягко приземлился перед вотчинником и Ражным, идущим чуть позади.

Изумил не этот головоломный прыжок, а возраст Скифа: было ему далеко за сотню лет, значит, и имя он носил не то, что дали родители при рождении, другое – Ослаб. Если совершеннолетие наступало в сорок, то пора зрелости в сто двадцать, и лишь в этом случае начиналась иная жизнь, почему старые засадники уже не именовались араксами, а получали чин инока. Для того чтобы не вызывать повышенного интереса окружающих и скрыть возраст, с благословления старейшины меняли имена, местожительство и являлись миру в другой ипостаси. Всё: дети, друзья, знакомые, привычки и привязанности, имя и родовая фамилия – оставалось в прошлой жизни. Если араксов часто называли по имени-отчеству, то иноков звали коротко и просто, как этого – Скиф...

Молодые араксы вольны были избирать на вече из своих рядов главу братства поединщиков, первого из первых – Пересвета, боярого мужа; иноки обладали привилегией назначать судного боярина, духовного старейшину – Ослаба, избираемого, как патриарха, пожизненно.

Они были давно знакомы с вотчинником, но ни тот, ни другой не выдали своих чувств, раскланялись по обряду, пожали руки, после чего инок свистнул, и его буланый, золотистый от заходящего солнца конь тотчас же вылетел из дубравы и затанцевал подле хозяина.

– Прими в дар, вотчинник! – Скиф снял с шеи лошади повод и подал Головану. – Прости, немного передержал. Третий год пошел жеребчику. Да ведь ждал, когда Пересвет сподобится да сыщет мне соперника. Все отбояривался, даже смеялся, мол, нет тебе равных среди всего Засадного Полка.

Говоря это, он даже не глянул в сторону Ражного. В его движениях, затаенной или невзрачной улыбке, повышенной возбудимости и многословии скрывались признаки старчества. И румянец на щеках тоже был не от здоровой молодой энергии. Инок хорохорился, пытался произвести впечатление на противника, и прыжок с лошади был исполнен только с этой целью.

Хозяин Урочища слушал, а сам не мог оторвать взгляда от танцующей перед ним лошади.

– Сколько мы не виделись, отец Николай? А поди, лет пять! Да... Кажется, в Белореченском Урочище встречались?

Упоминание об этом несколько сбило радость Голована. Он разнуздал коня, ослабил седельные подпруги.

– Пусть покормится... Травка еще зеленая.

– Давненько не бывал в твоей вотчине, – балагурил Скиф. – Пожалуй, лет пятьдесят, а? Ты не помнишь точно? Когда я на твоей клумбе Весну уложил? До войны или после?.. Постой-ка, да в тридцать девятом! Я же в тот год женился во второй раз, да... А вот уж недавно одиннадцатую жену взял.

Несмотря на проступающее старчество, инок был здоров и, при невысоком росте, имел квадратную, чисто борцовскую фигуру на мощных, столбообразных, но невероятно подвижных ногах. Однако при этом Ражный почувствовал, что сила Скифа кроется в чем-то ином, неуловимом, ускользающем пока от сознания.

– Ты так и живешь вдовцом? – продолжал он, тоже подтанцовывая от какого-то внутреннего нетерпения. – Да, я помню твою матушку, зашивала мне ухо. Весна же тогда мне чуть только ухо не оторвал!.. Прекрасная была женщина! Но ведь давно умерла, взял бы и женился?

– Нельзя мне во второй...

– Это почему еще?

– Я священник, Скиф. Даже пословица есть – последняя у попа жена...

– Ах, ты!.. Из головы вылетело! Мне все кажется, холостые люди – несчастливые. Вот придет зима, заметет тебя тут с головой – до весны не выйдешь из логова. Тоскливо станет, поговорить не с кем. А с женой, скажу я тебе, особенно с молоденькой, так и хочется, чтоб все дороги перемело, реки разлились, мосты сгорели...

– Я одиночества не боюсь, – смиренно и стойко ответил вотчинник. – А говорю с Богом...

– Постой, постой! – внезапно спохватился инок, на сей раз уже откровенно играя склеротика. – Зачем я сюда приехал? Ты не помнишь ли, Голован?

Тот лишь ухмыльнулся в бороду, коротко глянув на Ражного, дескать, полюбуйся, каков хитрец! Не слушай, что он тут мелет, все пустое, все, чтоб молодую доверчивую душу заболтать, а тело потом положить на лопатки...

Наконец, Скиф «заметил» своего соперника, раскинул руки, будто обнять хотел.

– Здравствуй, Ражный! Здравствуй, аракс!.. Как ты на отца похож! Нет, вернее будет, на деда! – Однако же по правилам только руку пожал, по-старчески слабо и долго. – И хорошо долго жить, и плохо. С Ерофеем бывал на ристалище, более суток возились, кое-как одолел. Теперь вот с его внуком судьба сводит... Да по правде сказать, и не судьба! Поединок с тобой мне ведь не по Поруке достался – Пересвет назначил. Полтора года дома сидел, в Урочищах не бывал, так Ослабу жаловаться пришлось. Так-то... А Поручный твой соперник вон под камнем лежит. Да... Может, сразу и начнем, благословясь? Что нам время-то терять? С вечерней зари и до утренней?

Отказываться от предложения соперника-инока было неловко, но в тот миг Ражный вспомнил слова отца, сказанные однажды походя и невесть по какому случаю: «Никогда не допускай двух вещей: не спи и не начинай никакого нового дела на закате. Наше время – восход».

– Я бы не прочь, Скиф, – отозвался Ражный будто бы нехотя. – Да ты на дареном коне как ветер примчался, а я свой дар вотчиннику едва живой привез. Боюсь, сейчас к ветеринару везти придется.

– Начинайте, как принято, на утренней заре, – поддержал его вотчинник. – Успеете еще намять бока друг другу...

Инок недоуменно взглянул на Голована – его советы не входили в расчеты старого поединщика, избравшего тактику мгновенного ошеломляющего натиска и жесткого диктата. Он думал, что молодой аракс сейчас хватит шапкой об землю и скажет – а давай! Тогда и вотчинник не удержит...