Утоли моя печали - Алексеев Сергей Трофимович - Страница 81

Умытые белоголовые и синеглазые дети в полотняных длинных рубашках, но взгляды отчего-то как у беженцев. И вездесущий запах младенцев…

– У меня тоже есть ребенок, девочка, – ни с того ни с сего похвастался Бурцев. – Второй год пошел.

– А! – занятый своими мыслями отмахнулся хозяин семейства. – Это дело нехитрое… Одна беда.

Вохмин провел Бурцева в комнатку, где стояли сиротская железная кровать и сейф с оружием, плотно затворил за собой дверь.

– Вот здесь я живу, – сказал он. – С женой больше не сплю, хватит. Она сердится, а я запрусь и сижу. К ней же прикоснуться нельзя, она сразу рожает.

Следователя, который научил егеря, что говорить на допросах, можно было понять…

– У тебя дети красивые, – сказал Бурцев то, что думал.

– Это правда! – похвалился тот. – Дети у меня как ангелы… А по кому тюрьма-то плачет?

– Ты фельдшера Сливкова знал?

Егерь кивнул на дверь и расслабился, понял, о ком речь пойдет.

– Мне-то с моей оравой не знать? Считай, он всех и принял. Рука легкая…

– Как ты думаешь, от чего он умер?

– Ну уж всяко не от этих колес. Вранье, что отравился. Он и водки-то почти не пил, а чтоб заразу эту глотать…

– Так от чего же тогда? Наркотик нашли у него в желудке. И смерть наступила по этой причине.

– Могли и накормить, – отмахнулся Вохмин. – У нас менты что делают? Захотят кого наказать – ловят и бутылку водки в горло выливают. Потом в вытрезвитель и права отберут. Попробуй докажи, что сам не пил.

– Кто же акушера хотел наказать? У него враги были?

– У него не было ни друзей, ни врагов, ни жены и ни детей. – Вохмин печально усмехнулся. – Говорят, у него пырченка не работала. А когда у мужика такое горе, его тянет на всякое непотребство…

– Таблетки глотать, например?

– Да не глотал он ничего!.. О покойнике плохо не говорят, но любил он подсматривать за всеми. Бродит и бродит ночами… У него даже прибор ночного видения был.

– За тобой подсматривал?

– Когда стал с иностранцами работать, – не сразу признался егерь. – Мне запретили их домой приглашать. Ну, чтоб не видели, как мы живем… А один ко мне напросился – отказать не мог. Немец Герхард, старик уже, в войну воевал против нас и до Москвы дотопал… Целый вечер у меня пробыл, все ребятишек по головам гладил – гут, гут. Руссише киндер гут… Конфетки им дает, а они не берут. Герхард и обиделся, говорит, мол, киндер гут, но уж больно дикие. Немец же, ничего не понимает… Я-то и не знал, что под наблюдением Якова Ивановича нахожусь. Потом на меня анонимка пришла, я ни в зуб ногой – вроде и не видел никто. Жена мне говорит, так акушер под окнами торчал. Она у меня глазастая… Заметила его да отогнать постеснялась. Ребятишек принимал и несчастный… А меня потом потащили, дескать, чего страну позоришь, почему твои дети конфетки не взяли, мол, воспитывать надо. Чего их воспитывать, если они не берут?

– А почему не берут?

– Да не берут, и все! Ну не берут! Не знаю почему… Меня же чуть тогда из егерей не пнули, до последнего предупреждения оставили… Все голландца мне поминали, дескать, ты виноват…

– Слушай, ты как-то обмолвился, будто Николай Кузминых – оборотень, вдруг сказал Бурцев. – Понимаю, ты с похмелья был… Меня другое интересует. Странная это была семья, правда? Все любили и уважали, а никто о них ничего толком не знает. А на тебя показывают, ты к Кузминых часто ходил, с Николаем дружил.

– Ну ходил. Ну и что?

– Например, видел когда-нибудь у них дедушку, старца?

– Как же, видел, и не раз, – с готовностью сообщил Вохмин.

– Чей он был? Родственник или чужой?

– Дальний родственник, настоящий кержак. С длинной бородой ходил, до пояса была, сивая такая.

– Ты с ним разговаривал? – ощущая волнение, осторожно спросил Сергей.

– Раза два, по случаю.

– Говорят, он уж рассудка от старости лишился?

– Ну да, лишился! – засмеялся егерь. – Нас с вами бы за пояс заткнул по рассудку. Умнейший был старикашка, только говорил мало. Конечно, было у него что-то непонятное…

– Что, например? – Бурцев сделал стойку.

– Как сказать… Я, когда первый раз пришел к ним, у Николая денег занимал на мотоцикл… Дедушка этот подозвал и левую руку мою взял. Подержал так с минуту и говорит, ну теперь ступай, теперь вся твоя родня спасется.

– Родня или род?

– Ну да, род. Род твой спасется. К чему сказал?.. А в другой раз я ночью приходил, летом, деньги опять занимал… Он на улице стоял, воздухом дышал. Пока Николай за деньгами ходил, мы с ним поговорили. Он про звезды рассказывал, все наизусть знает, как астроном. И зрение было – я тебе дам! Показывает мне пятно из звезд и спрашивает: «Сосчитай, сколько их там». Я только девять различил, а он семнадцать!.. Говорит, по этому созвездию древние определяли, зрячий ребенок или слепой. Я теперь своих ребятишек так проверяю, они у меня стоят и звезды считают.

– И сколько же насчитывают?

– Кто сколько, а я меньше всех. Жена у меня самая глазастая, тоже семнадцать видит.

– А как его звали, старца? – спохватился Сергей. Вохмин смутился, развел руками.

– Вот не знаю!.. Дедушка да дедушка. У старых людей имени-то не спрашивают, зачем оно?

– В чем он одет был?

– В чем?.. Да как все старики: рубашка, застегнутая на все пуговицы, штаны и сапоги, хромовые, начищенные, в темноте даже блестят. А, еще безрукавка была, собачья или волчья – не помню.

Он замолчал, услышав за стеной голос жены, воркующей с младенцем, и перешел на шепот:

– А что, интересует этот дедушка? Его уж и на свете давно нет.

– Где схоронили, не знаешь? – Бурцев тоже стал говорить шепотом.

– Вроде, в Угличе. Они и Николая туда увезли

– Нет там ни дедушки, ни Николая…

– Как – нет?

– Нет, и все. Ладно, ты мне вот что скажи. Когда Сливков умер, твоя глазастая жена была в больнице. Она что-нибудь там видела или нет?

В прекращенном деле находилось несколько объяснений больных и рожениц, в том числе и Вохминой, и все практически одинаковы: никто ничего не видел и не слышал…

Местные правоохранители подтягивали все к наркомании или самоубийству.

– Она, если что и видела, не скажет, – уверенно заявил Вохмин. – Хоть под пыткой.

– Почему?

– Почему, почему… За детей боится. Такая орава, случись что…

– А если с ней поговорить? Сделай услугу, выручи. Мы же тебя выручали.

– Ох, не знаю. Аж сердце сосет, – загоревал егерь. – Она и мне не откроется. Глазастая, но совсем не языкастая, молча живет.

Похоже, и дети в этой семье жили молча, потому что при таком обилии их за стеной поддерживалась тишина, и лишь изредка едва слышно доносились затаенный шепот и шаги на цыпочках.

И уже уходя из дома Вохминых, покидая этот долетевший до нашего времени отблеск Древней Руси, Бурцев наконец увидел жену егеря.

На фоне золотистой стены, под часами с кукушкой сидела истинная мадонна, кормила грудью обнаженного младенца, опустив на него огромные глаза. Она оказалась неожиданно молодой и, несмотря на полчище рожденных детей, свежей и неутомленной. Облик ее непроизвольно притягивал взгляд, так что Бурцев запнулся о ножку кровати и только тогда стряхнул оцепенение.

И не выдержал, присел перед ней, чтобы увидеть опущенные на ребенка глаза, спросил, чувствуя, что густо краснеет:

– У вас мальчик или девочка?

– Девочка, – одними губами проронила она, не отрывая взгляда.

– А сколько ей?

– Скоро будет год…

– Роды принимал Яков Иванович?

– Я ничего не знаю! – чуть поторопилась мадонна и приподняла веки. Ничего не видела.

– Нет-нет, я хотел спросить о другом, – тоже поспешил Бурцев. – Была такая учительница, звали Ксения… Вы не вместе рожали?

Он не надеялся услышать положительного ответа, но услышал его.

– Она тоже родила девочку.

– И вы… ее видели?

– Ну конечно… Лежали в одной палате. Там всего одна палата осталась для рожениц. И детей теперь не уносят…

– А какая она? Какая?