Утоли моя печали - Алексеев Сергей Трофимович - Страница 58

– С вас нет спроса, вы человек новый. Решайтесь. Подполковник покачал головой.

– Хотите, открою тайну? Еще два года назад мы вывели на орбиту… парочку влюбленных. Его зовут «Одиссей», потому что он блуждающий путешественник, а ее – «Пенелопа», поскольку она вынуждена висеть на одном месте. Все это делалось против натовских космических программ, но этой парочке все равно, чьи спутники гасить. Эта домоседка в течение семи часов обнаружит нашу абэвэгэдейку, где бы она ни находилась, а ее муж через три часа в порошок разотрет. Ревнивый он, чуть жена на кого глаз положила, бьет сразу без разбора… А вы сидите тут потом девяносто девять лет.

Подполковник переступил с ноги на ногу у порога, потянулся рукой к плечу и резко хапнул пальцами, скребанул, желая сорвать погон, однако на униформе знаков различия не было – всего лишь нашивка с номером чуть выше нагрудного кармана да визитка на прищепке. И эта невозможность сделать сильный жест озлила ракетчика, взмутила и подняла из глубин единственное, что там оставалось, – суровый и жесткий мат, чем-то отдаленно напоминающий мужские слезы.

Он вышел, желая хлопнуть дверью, но она была на гидравлическом амортизаторе…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

ЗОЛОЧЕНЫЙ КУБОК (1992)

1

В прокуратуре разрушение Империи ощущалось более чем где-либо, и обломки ее в виде начатых и незаконченных дел грозили засыпать, похоронить законников. Бурцева бросало, как в штормовом океане, то вверх, то вниз, но где бы он ни был – в следственной бригаде по особо важным делам, в спецпрокуратуре или рядовым следователем, – везде работал как пожарный: только бы залить, остудить, отстоять то, что еще не горит. А где бушевало пламя, туда уже соваться было бессмысленно и бесполезно, ибо в первую очередь в огне перестройки и реформ сгорала всякая законность и сам Закон.

Из бастующего Кузбасса его бросили к шахтерам Воркуты, после чего надолго определили как специалиста по социальным взрывам и экономическим преступлениям. Два года он ездил по этим пожарам и, естественно, не мог ни потушить, ни предупредить ни одного: поджигатели всегда оставались неуязвимы, поскольку обладали вполне законной неприкосновенностью.

Уголовных дел было много, виноватых – никого… И в этой бесконечной суете он напрочь забыл и о кубке, сделанном из головы безвестного старца, похороненного в Зубцовске, и о непреднамеренном убийстве Николая Кузминых в Студеницах; теперь все эти дела казались мелкими, незначительными, и если когда вспоминались, то с ностальгическим чувством о мирном времени, когда можно было работать не в пожарном порядке. Или когда хотелось посмотреть, есть ли еще край, где нет огня и дыма, где за ночь городские улицы перекрываются не омоновскими щитами, не автомобилями и бронетехникой, а сверкающими паутинками бабьего лета.

И развод с Наденькой сейчас выглядел глупым, непоправимо бездарным действием, ибо эта потеря теперь казалась несоизмеримой с идиотскими принципами и вожделениями поковыряться в мерзости человеческой, чтобы добыть истину. Семья – вот что нужно ценить во время бурь и потрясений!

Но было поздно: Наденька вышла замуж за своего спасенного от тюрьмы Вадим Вадимыча и теперь выздоравливала после ранений, силой воли поднимая себя на ноги.

Вряд ли она вообще нуждалась в мужской поддержке…

Бурцев и не чаял когда-нибудь вернуться к прошлым, так и не завершенным делам, если бы его в очередной раз не отстранили от дел (это иногда случалось и означало, что скоро либо повысят, либо понизят до уровня рядового следователя), и он приходил на работу от силы привычки. И вот однажды к нему на прием попросился какой-то ученый из МГУ. Сергей встретил его с удовольствием – все заделье, с умным человеком побеседовать! – и выяснилось, что он по его, Бурцева, заданию дешифрировал письмена, оставленные на молитве-грамотке из гроба зубцовского обезглавленного старца. Года три прошло, не меньше, с той поры, когда он отправлял копии на экспертизу, но, так и не добившись ответа, забыл, похерил некогда занимательную головоломку.

Ученый выглядел натуральным книжником и больше напоминал сельского дьячка – русая редкая бородка, ранняя лысина от лба и печально-светлые, пронзительные глаза.

– Вашу заявку на экспертизу я нашел в архиве, случайно, – объяснил он. Почему-то сдали без ответа, а меня заинтересовало. И я полгода сидел над этим текстом, использовал несколько методик дешифрирования и добился результата. Сейчас я прочитаю желтую надпись. Только прежде удовлетворите мою жажду сердца (так и сказал!): откуда эта грамотка? Я понимаю, это сопроводительная молитва, дается покойному в руки… Но кто этот покойный?

– Не установлено, – признался Бурцев. – К моему сожалению, дело не раскрыто и, кажется, прекращено.

– Это был великий человек! – горячо воскликнул книгочей и стал тут же поправляться. – Нет, имеется в виду, необычный. Могу предполагать, что он царской крови, понимаете? Или имел какое-то отношение к царской династии. Над ним совершили какой-то древний ритуал!

– Да, его выкопали на девятый день из тайной могилы и отчленили голову.

– Тогда все подтверждается! – Голос ученого задрожал от волнения. Безусловно, он царского рода!

– Мало того, – зажигаясь его волнением, продолжил Бурцев. – Из черепа сделали кубок, оковали золотом и повторили эту надпись на лобной кости.

– Это дело следует непременно раскрыть! – потребовал ученый. – Установить имя! И найти тех, кто совершил этот сатанинский ритуал!

– Что же написано на грамотке? Читайте!

– Здесь, по приказу тайных сил, был принесен в жертву Царь, чтобы уничтожить государство. Да извещаются об этом все народы, – наизусть прочитал книгочей. – Понимаете, о чем речь? Если надпись сделана фломастером, а потом повторена на лобной кости, это значит, они снова вернулись в Россию.

– Кто – они?

– Те, кто оставляет кабалистические надписи! Служители сатаны. Если они пришли к нам, значит, мир уже в их руках, под их властью. Последний оплот, не взятый ими в плен, – Россия.

Он выложил перед Бурцевым письменное заключение – целый трактат, касаемый каббалы и сатанизма. Распрощавшись с ученым, Сергей подробно изучил сочинение и почувствовал «жажду сердца». Дело по зубцовскому старцу действительно было прекращено и находилось в архиве. Пришлось идти на поклон к Фемиде, поскольку требовалась виза, чтобы вытащить его из бумажного кладбища. И она подмахнула ему требование, однако знания и специализация Бурцева неожиданно потребовались для дела другого, но, как потом выяснилось, незримыми нитями связанного с городом Зубцовском.

В Свято-Кирилловском монастыре неизвестными лицами был похищен монах по имени Рафаил, и теперь иерархи Православной Церкви требовали досконального расследования на высшем уровне, поскольку подозревали очередное ритуальное убийство. И, видимо, хорошо досаждали руководству, что началось кое-какое шевеление: стали искать, кто же работал по таким делам, и оказалось, в прокуратуре уцелел один Бурцев. Ему и отдали дело, но не для производства, а чтобы профессионально отписался и успокоил церковников.

Едва взяв дело в руки, Бурцев подскочил от неожиданности: монаха в миру звали Владислав Губский – тот самый морской офицер, что несколько лет носил за президентом чемоданчик с «ядерной кнопкой», в общем, старый знакомый. Из тех материалов, которые находились в тощем деле, было неясно, как бывший каперанг попал в монастырь. И никому в голову не пришло сопоставить его с тем самым Губским, дело на которого было прекращено, изъято и осело где-то в не доступных простым смертным секретных архивах. А сам он, освобожденный от уголовной ответственности по причине полной невменяемости, отправлен до конца жизни в закрытую психлечебницу.

После доклада у руководства возник легкий шок: тут пахло не свихнувшимся в какой-нибудь «горячей точке» сатанистом – спланированной операцией и иностранной разведкой, а значит, и громким скандалом на весь мир. Тем более время подходящее: Запад трясется и воет от страха, пытаясь выяснить, в чьих руках сейчас находится русская «ядерная кнопка».