Стражи утраченной магии - Уэйс Маргарет - Страница 113

— Понимаю, — коротко ответил Джессан.

Юноша подошел к одному из гиппогрифов и встал рядом, глядя животному прямо в глаза. Самка гиппогрифа выдержала его взгляд. Джессан заговорил с ней на тирнивском языке. Вряд ли ей был понятен смысл слов, но в тоне молодого воина она почувствовала уважение, радостное предвкушение необычного путешествия и полное отсутствие страха. Самка гиппогрифа кивнула горделивой головой и стояла спокойно, дожидаясь, пока Джессан усядется. Джессан ухватился за холку и перекинул ногу через спину животного. Вскоре он восседал на гиппогрифе так, словно ездил на нем с пеленок, и торжествующе улыбался.

Дамра обрадовалась: одной заботой меньше. Одной малой заботой. Большие оставались.

Гремя бусинами и камешками, Бабушка подошла к другому гиппогрифу и заговорила с ним. Дамра не удивилась этому, зато ее удивило, когда гиппогриф наклонил голову и стал внимательно слушать старуху. Дамра посмотрела на Арима, но тот лишь пожал плечами.

Бабушка жестом подозвала Башэ. Он неохотно подошел и положил руку на шею гиппогрифа. Общение Бабушки с диковинным животным продолжалось к явному удовольствию обоих. Потом Бабушка подошла к Дамре.

— Мы боимся. Пеквеи всегда всего боятся, но этот конегрифон сказал, чтобы мы не боялись. Лететь недалеко, погода хорошая. Еще он сказал, что ему нравится летать под облаками. Там воздух чище. А здесь, внизу, ему тяжело от дыхания бескрылых.

— И после его слов тебе стало легче? — недоверчиво спросила Дамра.

— Еще бы, — ответила Бабушка. Она подняла посох и помахала им в разные стороны. — Пожалуй, нам надо трогаться отсюда. Глазам не нравится то, что они здесь видят. — Она подала посох Дамре. — Привяжи его мне на спину. И покрепче, чтобы не упал.

Дамра ошеломленно посмотрела на Арима, но сделала так, как велела Бабушка. Потом она взобралась на гиппогрифа, стараясь обращаться с ним как можно уважительнее. Дамра почему-то считала, что гиппогрифы глубоко почитают эльфов, своих хозяев. Слова о «тяжелом дыхании бескрылых» немало огорчили и озадачили ее. Дамра усадила Бабушку позади себя и предупредила, чтобы та крепко держалась за ее талию.

Заметив, что, несмотря на все заверения, Башэ поташнивает от страха, Арим усадил юного пеквея перед собой, между самых крыльев гиппогрифа, и вдобавок крепко обхватил его одной рукой. Потом он кивнул Дамре, показывая, что они готовы.

Дамра велела гиппогрифам подыматься. Ей тут же стало неловко; может, их нужно было вежливо попросить об этом? Однако животные подчинились приказу. Упершись копытами задних ног в землю, они резко подпрыгнули и взвились в воздух вместе с седоками.

Гиппогрифы летели выше деревьев. Лицо Джессана сияло. Он издал ликующий клич, забыв пригнуться, отчего зашатался и едва не упал, но вовремя схватился за оперение. Однако то, что он был на волосок от беды, ничуть не испугало юношу. Раскрыв рот, Джессан пил свежий воздух, с легким шумом несущийся навстречу, и искренне радовался полету.

Башэ сидел, крепко зажмурившись. Когда Арим стал уговаривать его открыть глаза и полюбоваться захватывающим зрелищем, он наотрез отказался, отчаянно замотав головой. Дамре было не до Бабушки. Она всматривалась вниз, опасаясь, что их заметят с земли. К счастью, внимание ее соплеменников было целиком поглощено начинающейся войной. Если они и видели летящих гиппогрифов, то наверняка посчитали это частью обычных военных приготовлений. Когда красные крыши дворца Божественного остались далеко позади, Дамра облегченно вздохнула.

Итак, им удалось ускользнуть. Впереди сияли небеса и светило солнце. Гиппогриф был прав: погода и в самом деле благоприятствовала полету.

ГЛАВА 7

Лучи солнца, взошедшего в то утро над Тромеком, еще не успели достичь земли, на которой лежал сейчас закованный в кандалы Рейвен, дядя Джессана. Джессан в тот момент не думал о дяде. Но Рейвен вспоминал и племянника, и всю свою семью. Он вспоминал друзей и боевых соратников, которых ему более не суждено было увидеть.

Рейвен часто просыпался еще до рассвета. Он спал чутко; оставаясь воином, он постоянно прислушивался ко всем звукам лагеря. Тааны привыкли вставать рано и к восходу солнца уже всегда были на ногах. Следовательно, и Рейвен, и остальные рабы к этому времени тоже должны были быть на ногах. Недолгие минуты перед пробуждением таанского лагеря — вот и все то время, что целиком принадлежало Рейвену.

Чаще всего мысли пленного воина сосредоточивались на способах достижения цели, ставшей главной в его жизни. Рейвен проводил эти краткие мгновения, мечтая о сражении или о том, как он вынудит Ку-тока вступить с ним в поединок. До сих пор ни одна из предпринятых Рейвеном попыток не увенчалась успехом. Он выкрикивал оскорбления, но они лишь смешили Ку-тока. Рейвена наказывали, как наказывают провинившегося раба. Его оставляли без пищи и били, но нельзя сказать, чтобы Рейвен голодал или был избит до полусмерти. Ку-ток хвастался яростными выходками тревиниса, как люди хвастаются диким, необузданным псом. Полутаанка Дур-зор говорила Рейвену, что вечерами, у костра, тааны со смехом вспоминают о его вспышках гнева и рассказывают о них детям вместо сказок.

Сегодня Рейвен вспомнил о племяннике, чей путь пролегал далеко-далеко отсюда. Быть может, и Джессан сейчас смотрел на солнце, которое здесь еще только поднималось из-за горизонта. Следя за светилом, Рейвен послал племяннику и его подопечным молчаливое благословение. Потом мысли пленного воина, точно лошадь, привязанная к колесу водокачки, вновь заскользили по колее, протоптанной его ненавистью.

Караван состоял почти из пяти сотен человеческих рабов — в основном мужчин, которых гнали на рудники, где добывали золото и серебро. И то и другое служило кормом прожорливому зверю войны, затеянной Дагнарусом. Среди пленников были и женщины, ставшие безраздельной собственностью таанов. Их жизнь была кромешным адом. По ночам тааны зверски насиловали их, а днем заставляли работать без передышки. Одних женщин тааны убивали за малейшую провинность, другие заболевали, и их бросали умирать. Тааны не церемонились с больными, считая болезнь проявлением слабости. Рейвен видел, как одна женщина, тронувшись умом, утопилась в реке. Остальным не оставалось ничего иного, как влачить это жуткое существование. Тяжелее всего было тем, кто нес в своем чреве будущих полутаанов.

С мужчинами тааны обращались лучше, поскольку те являлись ценным товаром, который нужно было сохранить для будущей тяжелой работы в рудниках. Большинство пленных были молодыми и сильными; престарелые и больные давно уже умерли. Мужчин сковывали общей цепью в шеренги по двадцать пять человек и заставляли идти в кандалах. Если кому-то становилось плохо, остальные старались его поддержать и помочь, зная, что стражники ни за что не снимут с него кандалы. Когда кто-то из рабов умирал во время очередного перехода, собратья по несчастью были вынуждены нести его тело или волочить по земле до самого вечера, пока тааны наконец не снимут с мертвеца цепи и не швырнут труп в яму. Тааны проходили в день по тридцать миль, двигаясь с раннего утра до наступления темноты, и никому и ничему не позволялось хотя бы немного замедлить это движение.

Только Рейвен не брел в общей связке. К его железному ошейнику была прикреплена длинная цепь, на которой его и вели, словно ярмарочного медведя, виденного им однажды в Дункаре. Иногда цепь брал в руки сам Ку-ток, горделиво показывая всем своего раба. В такие моменты Рейвен дергал цепь, упирался пятками в землю и делал все, чтобы только разозлить своего поработителя. Каждый раз его попытки кончались ничем. Ку-ток лишь хохотал, потом обычно дергал цепь, сбивая Рейвена с ног, и волочил его по земле. В остальное время Ку-ток поручал вести Рейвена кому-нибудь из молодых воинов. Они мучили и дразнили Рейвена, надеясь, что он не выдержит и бросится на них. Однако, к сильному разочарованию своих мучителей, тревинис не обращал на них внимания. Его занимал только Ку-ток.